Виток спирали. Ольга Фукс

2010, МИТ-ИНФО

Сценограф, книжный график, художник, работы которого хранятся в десятках частных и национальных собраниях, Дмитрий Крымов однажды согласился набрать курс сценографов. Вскоре на театральной карте Москвы появился театр, жанр которого определить невозможно. Как невозможно уже представить себе лицо российского театра без крымовской лаборатории. Говоря про Дмитрия Крымова, часто уточняют, что он сын Анатолия Эфроса и Натальи Крымовой. Но вовсе не для того, чтобы высказать очередную банальность на тему, отдыхает ли природа на детях гениев или вкалывает вторую смену подряд. Просто его жизнь в искусстве (главным образом, последняя, театральная ее часть) удивительным образом доказывает – ничто не проходит бесследно: трава прорастает сквозь камни, Шекспир рифмуется с Чеховым, Сервантес с Хармсом, Толстой с Ван Гогом, а в причудливом театре Крымова, где играют художники и оперные певцы, можно расслышать эфросовские интонации.

Этот уникальный театр начался с недопостановки «Недосказки» недорежиссера Крымова, у которого в активе уже имелся «Гамлет» из театра им. Станиславского. В «Недосказках» играли сценографы, если вообще можно назвать игрой их странные манипуляции. На худых спинах рисовали друг другу точку-точку-запятую – и возникал скорбный лик наивной иконы. Из скрещенных рук, по которым прогулялась кисть с красной краской, получались губы. С помощью нехитрого реквизита (косы, валенки, тряпки, скотч, чемоданы, ведра с краской) недоартисты рассказывали пленительные и страшные-страшные сказки с отнюдь не счастливыми финалами, заставляя вспомнить первозданный ужас русских сказок Афанасьева. «Репка» заканчивалась коллективным суицидом, Царевну-лягушку поджаривали на примусе, Красную Шапочку забивали насмерть жадные дети, а из Змея Горыныча (трех девушек в черном) готовили яичницу.

Бездомный театр студентов-сценографов позвал под крышу «Школы драматического искусства» Анатолий Васильев. Театр обрел дом, который теряет Король Лир из крымовских… «Трех сестер». В доме жили впятером Лир, его дочери и Шут, который нянчился с девочками. Их купали в корытцах, кутали в полотенца, заставляли читать стишки (сонеты Шекспира), стоя на стуле. Менялся масштаб, оптика изображения: космическая трагедия вместе с Лиром (Михаил Янушкевич) приобрела почти интимную интонацию, выросла из семейной неурядицы, из быта, где Британия не больше дома. Который перестает быть домом, если его поделить.

И не было там вселенской бури, не лопались щеки у ветра, но от этого суть – отец, от которого по очереди отказываются дочери, - не перестала быть невыносимой.

Тема дома вновь прозвучит в его театре тогда, когда над их общим домом – «Школой драматического искусства» - нависнет грозовая туча имущественного передела по-чиновничьи, а обиженный король хлопнет дверью. Крымов ответит «Торгами».Здесь Тригорину может ответить, например, Раневская. Здесь проступают сквозные мотивы чеховских пьес: бестактная целесообразность Лопахина или Серебрякова против романтического прекраснодушия Раневской или Войницкого; творчество, интеллигенция, детство, уходящая натура. Гибнет дом, родовое гнездо. Бренд «Поварская, 20» играет роль вишневого сада, по которому вот-вот хватят топором, чтобы настроить дачи (сиречь квартиры и офисы). На декорацию – песочный макет усадьбы, пара «вишневых деревьев» из прутиков веника – приделана табличка с адресом «Поварская, 20». Герои скидываются на выкуп вишневого сада. Они готовы наброситься на любого, кто начнет искать целесообразность в гибели их дома.

Вместе с актерами в «Торгах» заняты куклы (сестры Прозоровы и Тригорин) – их изломанные силуэты столь же изящны, сколь и недотеписты. Ближе к концу «сестер Прозоровых» замотают в черный полиэтилен для самых дешевых похорон и закопают под усадьбой из песка. Нынешнему времени явно не до их утонченных силуэтов. А в воздухе разлита атмосфера смертельного веселья и такого несовместимого сочетания, как молодость и гибель.

Свято место не бывает пусто – до сих пор не нашелся тот «конгениальный гений», ради которого стоило бы затевать чиновничьи торги. Васильевский дом, поделенный на всех, перестал быть домом, стал «Открытой сценой». А Дмитрий Крымов и его компания до сих пор играют там свои спектакли. Например, давнишний «Донкий Хот». «Соавтор» Дмитрия Крымова сэр Вантес сочинил своего «Донкого Хота», вдохновившись тремя источниками: фрагментами завещания Дона Кихота из книги Сервантеса, «Записками сумасшедшего» Гоголя и «Актом медицинского осидетельствования следственного заключенного Ювачева-Хармса Даниила Ивановича» психиатрами тюремной больницы. Но сколь изобретательны оказались режиссерские заметки-образы на полях этого фантастического сочинения. Ландшафт знойной Ламанчи – штрихи гуашью по планшету, ветряные мельницы – раскрученные счеты. Донкий Хот - длиннющий, «удвоенный» человек в стране коленопреклоненных карликов. Альдонса, собирающая по клочкам разорванную книгу, потянется к нему, даже попробует станцевать с ним танго. Но встать с колен ей не дано, как и ему преклонить колени. Донкого Хота не раз похоронят (или отправят по этапу – не суть важно), разрежут на кусочки, растащат на цитаты, сюжеты, штампы, пустят его душу гулять по свету неприкаянными воздушными змеями, что бьются в закрытые окна.

Похороны становятся неким сквозным сюжетом в театре Крымова. В них – театральность погребального плача, квинтэссенция памяти и способ своеобразного воскрешения, возрождения в культурной памяти потомков. Помесью погребального шествия и сталинского парада обещает стать «визитная карточка» Чеховского фестиваля - крымовская «Тарабумбия», эпитафия чеховскому столетию.

В жанре поминок поставлено и своеобразное предисловие к «Тарарабумбии» - самое абсурдистское сочинение Крымова «Смерть жирафа». Жираф – рукотворное создание четырех сосредоточенных, как играющие дети, актеров. Сделан из чайного столика с недопитым чаем в фарфоровых чашках и надкусанной пастилой, ярких кубиков и конусов, воздушных шариков и чего-то еще. На наших глазах он будет вырастать под потолок, подниматься на тонких ножках. Такие существа не живут долго – «Они не созданы для мира, и мир был создан не для них». Жираф бьется вдребезги, и на его могилу придет фантастически абсурдная компания: жирафа в инвалидной коляске, выросший сын из оставленной жирафом семьи, вдова, французская журналистка, цирковой партнер, которого Жираф научил... фокусу со спичкой, эмигрант, ставший в Америке шофером такси, и «лицо кавказской национальности» женского пола с плохим русским, плохим английской и сумочкой, набитой всякой всячиной: куркума, тазепам, диплом, базилик, корвалол, гранат или фото бабушки Ашхен 1906 года. Градус абсурда крепчает с каждой эпитафией и с каждым видеорядом. А сюжет о жирафе, оторвавшись от исходного события, постепенно улетает все выше и выше, в небо, в космос. Где ты, Жираф – хрупкое чудо, которое не объяснишь словами и не подчинишь логике, ни линейной, ни абсурдной?

Оттуда, прямо с неба, падает в колодец зала «Глобус» крымовский «Демон» с одним глазом, одним крылом с пальцами, когтистой лапой и босой ступней, которое реанимируют и отпустят на свободу. Подзаголовок спектакля – «Вид сверху», взгляд на мир с высоты птичьего полета, полный изумления, жалости и любви. Фантазия крымовских соавторов (он всегда подчеркивает, что его спектакли – коллективные сочинения) парит в восходящих потоках культуры.

Демон бороздит пространство и время. В белой пустоте возникают Адам и Ева под баховские «Страсти по Матфею», ползет змея-плетка и хлещет плетка людей за их грехопадение, оставляя на полу лишь ошметки бумаги. Пол «Глобуса» покрыт несколькими слоями бумаги – лист черной, лист белой: идеальная возможность создавать образы, возникающие как будто из пустоты - рисовать их несколькими штрихами или извлекать через прорванную бумагу.

Босой Толстой уходит из Ясной Поляны (парень с длиннющей бородой-мочалкой встает босиком в два ведра с черной краской и уходит, оставляя следы на белом снегу бумаги). Почти бесплотный бумажный Гоголь жжет в медном тазу второй том «Мертвых душ», рискуя сам сгореть в этом огне. Летят на пол виниловые пластинки, и ватага художников обкладывает каждую желтыми резиновыми перчатками-лепестками и яростно заклеивает всю композицию стеблями черного скотча. Подпись черной краской – Vincent: привет Ван Гогу, а в его лице, всем непонятым страдальцам-гениям.

Идет пиросманиевское застолье-свадьба. И вдруг один из гостей, нацепив бериевское пенсне, вскакивает на стол, зависнув хищной птицей над невестой. И луч безжалостного света перечеркивает тревожное жизнелюбие кавказской свадьбы.

Счастливая девчонка гонит на велосипеде, а за ней по-шагаловски летят по воздуху, держа за руки любимое чадо, мама и папа. И улетают навсегда, оставляя дочку лежать на земле окоченевшим комочком.

Сострадание – ключевое слово в театре Дмитрия Крымова. Именно оно заставило его, все бросив, схватиться за платоновскую «Корову» (рассказ о мальчике Васе, переживающем смерть любимой коровы, которая «отдала все, то есть молоко, сына, мясо, кожу, внутренности и кости»). Потом оно обросло самыми неожиданными ассоциациями с собственным детством, и так далее. Василия здесь два: взрослый (Сергей Мелконян) и маленький (Анна Синякина) – с битыми коленками и возбуждением от восторга, что у паровоза неполадки и он, Вася, точно знает, как их исправить. Корова здесь – волоокая и тонконогая девушка в беретике (Ирина Денисова), которой под кофточку забралось маленькое видеоизображение коровы, мадонна с младенцем – свертком с изображением теленка. Потеряв ребенка, она превратится в famme fatale, этакую Анну Каренину в белом платье-саване и бросится под поезд. Отец – великан на котурнах-табуретках. За пазухой у него богатство – радиоприемник, который выдает не только радиопомехи и вести с полей, но и может поймать запретный джаз. Под этот джаз даже корова потеряет бдительность и упустит из виду своего теленка, которого поведут на убой. По линии горизонта – фактически по воздуху – несется товарный состав. Потом он перекочует на экран, сделанный из пододеяльников (идеальный экран для диафильмов, прелесть которых никогда не поймет поколение DVD). Корова увидит сквозь приоткрытые окошки товарняка коров и обрадуется. Но в первых трех вагонах ее теленка не окажется, затем потянутся вагоны с зэками, а потом и вовсе сор и сюр – на товарняке повезут мавзолей с эйфелевыми башнями, расчлененного жирафа, ленинообразный бюст Пушкина и опрокинутого Станиславского – какая уж тут Система.

А Корова вновь и вновь разматывает длинную веревку, на которой увели ее сына, пытаясь проследить его последний путь и понять логику людей. Вот хозяин пил пиво в буфете, сидел на собрании, посетил техминимум. Снова: буфет, собрание, техминимум. И на конце каждый раз осиротело звякает колокольчик. «У них маленькие дороже стоят», – осознает корова… У кого в детстве не было такой коровы, заставившей содрогнуться от жалости, рискует не стать человеком.

Донкий Хот, Лир, Змей Горыныч или Раневская, мальчик Вася, написавший первое сочинение о корове, или Лев Толстой, написавший все свои книги, - человек в театре Дмитрия Крымова всегда ощущает свою отдельность, свое изгойство.

Об этом – «Опус № 7», спектакль об изгое-народе (часть «Родословная») и об изгое-гении («Шостакович»). «Родословная» рассказана с помощью досок, жести, фраков, детских ботинок, снова ведер с краской, рентгеновских снимков. Оттолкнувшись от ветхозаветного «Авраам родил Исаака» петляет сквозь века к домашним радостям («Дядю Исака я более-менее помню, он был военный тогда…») к оглушительной катастрофе ХХ века - Холокосту. Образы творятся на ходу, из подручного материала и поражают своей глубинной простотой. Грубо сколоченный картон – Стена плача, выплеснутая на него краска из ведер - силуэты согбенных спин в лапсердаках, бледнеющие на прямо глазах. Пальто ушедших предков с «проросшими» живыми руками – восстановленная «дней связующая нить», страшная родовая память. Коляска с грудой детских именных ботинок – олицетворенный ужас цивилизации, породившей газовые камеры и теракты.

В «Шостаковиче» естественным образом уживается яркость площадного театра и тончайшая психологическая игра. Ее главные герои - четырехметровая грудастая кукла Родина-мать и маленький пугливый заморыш Шостакович (Анна Синякина), у которого музыка хлещет горлом, как кровь у чахоточника. Рука же властной Мамаши тянется к нагану. Портреты Ахматовой, Мейерхольда, Маяковского и других лучших людей России слетаются под вальс Шостаковича, точно бабочки на свет, и становятся прекрасной мишенью для Родины-матери. Только паля по Шостаковичу, Родина промазывает. Соблазнительно покачивая безразмерным телом, двигаясь удивительно легко, точно танцуя, она гоняет по залу обезумевшего от животного ужаса гения. Выстрел — осечка, другой — осечка. Пристрелить этого «мотылька» не получается, слишком увертлив, остается его наградить, пригвоздив, как на булавку, гигантским орденом Ленина. От материнского «благодеяния» он больше не сможет разогнуться до конца. Совсем скоро живого гения заменит безвольная тряпичная кукла, которую могучая и обильная Родина окончательно удавит на своей материнской груди.

Пронзительная, ерническая, нежная, задыхающаяся музыка чередуется с записями «покаянных» речей Шостаковича из репродуктора — китайская пытка фальшью.

Апофеозом же «Шостаковича» становится нашествие жестяных, грохочущих, безголосых роялей под знаменитую тему нашествия из Ленинградской симфонии (написанную задолго до ленинградской блокады) — точно сама музыка взбунтовалась против «естественного» хода вещей.

«В третьем акте на фоне глупого топотанья входит ужас», - знаменитая фраза Мейерхольда о «Вишневом саде». «Опус» не открыл ничего нового о роковой эпохе (это удел историков), но заставил ощутить кожей, как «входит ужас».

Ольга Фукс МИТ-ИНФО 01-2010

PDF

Спектакли

Недосказки 2004, Школа Драматического Искусства
Три сестры 2005, Школа Драматического Искусства
Сэр Вантес. Донкий хот 2005, Школа Драматического Искусства
Торги 2006, Школа Драматического Искусства
Демон. Вид сверху 2006, Школа Драматического Искусства
Корова 2007, Школа Драматического Искусства
Opus №7 2008, Школа драматического искусства
Смерть жирафа 2009, Школа Драматического Искусства
Сны Катерины 2010, Открытая Сцена
Тарарабумбия 2010, Школа Драматического Искусства

Лица

История

Дмитрий Крымов. Виктор Берёзкин. Часть 1
ХУДОЖЕСТВЕННЫЕ СНЫ ДМИТРИЯ КРЫМОВА. ОКСАНА КУШЛЯЕВА

© 2015. «Лаборатория Дмитрия Крымова». Все права защищены.
Создание сайта — ICO