«Золотая Маска в Эстонии»: Онегин становится то яблоком, то Чебурашкой, а убитый на дуэли Пушкин угощает конфетами. Борис Тух

2016, Stolitsa.ee

Лаборатория Дмитрия Крымова на «Золотой Маске в Эстонии» показала спектакль «Своими словами. А. Пушкин. «Евгений Онегин».

Наша память хранит с малолетства веселое имя: Пушкин.
Александр Блок
 
Постановка Дмитрия Крымова – роскошный театральный праздник для тех, кто знает «Онегина» наизусть и угадывает в каждой сцене скрытые цитаты и множество потаенных смыслов, которые авторы спектакля вкладывают в нее и/или обнаруживают в ней в полном согласии с автором романа в стихах.
 
Но она столь же радостный праздник и для тех, кому по малолетству имя поэта знакомо лишь по возмущенному: «А игрушки кто за тобой будет убирать? Пушкин?»
 
Крымовский театральный пересказ «Онегина» - четвертый на нашей памяти за очень недолгий срок. На двух «масках» мы видели интерпретации «Онегина», поставленные Римасом Туминасом и Тимофеем Кулябиным; в январе этого года – версию Йонаса Вайткуса.
 
Все три можно было сравнивать, сопоставлять.
 
«Онегин», пересказанный своими словами, ни с чем не сравним. Дмитрий Крымов взглянул на пушкинский шедевр незамутненным взглядом ребенка – и взглядом исследователя, для которого нет непреложных истин. (Ведь они очень часто оборачиваются шаблонами, наросшими за почти два столетия на тело литературного оригинала.)
 
Эти два взгляда совпадают. Ребенок свободно собирает из подручных материалов свой, невероятно интересный, мир, так как не знает, что было до него. Настоящий исследователь так же свободен: он не игнорирует сделанное предшественниками, но отстраняется от них, выбирает свой, до того никем не пройденный, путь. И детская наивность, незнание того, чего нельзя делать, здесь очень кстати.
 
Спектакль лаборатории Дмитрия Крымова в первую очередь – удивительно веселое интеллектуальное хулиганство, в котором, конечно же, несравненно больше креатива, чем в исследованиях, сделанных с мрачной серьезностью и насупленным лбом.
 
Веселое и для малышни, сидящей в первом ряду на укороченных венских стульчиках, и для вполне взрослой публики.
 
Очень влюбленные в поэта иностранцы
 
Четыре стульчика в первом ряду свободны. Четверо взрослых подводят к ним кукол в рост ребенка, усаживают, один из «детей» вертится, отворачивается от сцены, его еле удается угомонить.
 
Четверо – иностранцы, поклонники Пушкина; им предстоит поведать публике, что они знают о поэте.
 
Предводитель этой четверки – рассеянный и небрежно, как и полагается ученому, одетый профессор-славист из Брно (Сергей Мелконян). Ему секундируют несколько заторможенный финн (Максим Маминов), восторженно щебечущая маленькая француженка Сюзон (Наталья Горчакова) и гренадерского роста унылая дама – владелица частной хореографической школы из Ганновера Хильда (Анна Синякина).
 
То, что рассказ об «энциклопедии русской жизни» доверен иностранцам – прием остранения, возможность увидеть привычное (взрослым) и почти неизвестное (детям) непривычным взглядом. Рассказчики знают о Пушкине и его времени многое, но не так, как знаем мы – и это уже смешно. Они ставят самые невероятные ударения в русских словах – и когда речь идет о русской зиме и о том, как Пушкин описывал снег, такая грамматическая вольность вызывает веселое оживление в зале. Особенно у маленьких зрителей.
 
Но на самом деле все очень серьезно. Перед нами – возвращение к истокам театра условного, театра игрового, который в наши дни все громче заявляет о себе, потому что в игре – все непрочно и все зыбко. Она как бы моделирует современный мир, в котором перемешались понятия и ценности, из ничего рождаются конфликты и потрясения, и как в игре можно выскочить из кустов с криком «пиф-паф, ты убит!», так и в реальной жизни вдруг появляются бородатые террористы и с криком «аллах акбар!» отправляют тебя туда, откуда еще никто не возвращался.
 
А еще у игры есть одно замечательное свойство. Она позволяет заслониться от этого мира, временно считать его несуществующим, а игру – единственным, что есть на свете.
 
Очарование театральной условности
 
Дмитрий Крымов напоминает нам: условный театр вырос из детской игры, потому что ребенок чувствует условность, купается в ней, охотно оперирует ее законами. Любое подручное средство может означать все, что угодно. Нет лошадки – берем плюшевого жирафа и считаем, что он – лошадка. Нужен Онегин: втыкаем в яблоко несколько палочек и протягиваем одной из зрительниц. Да еще в ужасе восклицаем: вы держите Онегина вверх ногами!
 
Онегин посещает театр. Поэтому рассказ четырех иностранных просветителей начинается с того, каким был театр во времена Пушкина. Оказывается, сначала на сцене появлялись ангелы – и в коробочку, изображающую сцену, сверху спускается на ниточке белый трогательный ангел – и зрителем вдруг овладевает сентиментальное настроение, что-то вроде сожаления об утраченной детской наивности, когда фигурка из картона и марли действительно была для тебя ангелом. После ангелов, оказывается, появлялись черти, а время, когда ангелы уже ушли, но черти еще не пришли, называлось временем меж волком и собакой(!). Свечи, укрепленные в люстре, капали на зрителей воском – и оттуда взялось выражение «тушите свет!». Русские слова и идиомы в устах «иностранцев» выворачиваются наизнанку, обрастают совершенно неожиданными смыслами – и это тоже свойство театральной игры.
 
Балерин в коробочке изображают спички, потому что из дальних рядов партера они казались крошечными. Но вот к яблоку-Онегину приставляется деревянный бинокль – больше самого Онегина, и на сцену с неожиданной грацией выпархивает балерина трех метров ростом и в самом деле быстрой ножкой (примерно 45 размера) ножку бьет.
 
Зная «Онегина», делаешь для себя открытия: когда «лекторы» дуют на пушинку, и она парит в воздухе, это, конечно, цитата летит, как пух от уст Эола. И таких скрытых цитат в спектакле не одна и не две. Постановка Крымова – игра, но игра, которую ведет человек, проникший в самую суть пушкинского романа и прекрасно знающий лучшие литературоведческие работы по Пушкину. В том числе моего и многих учителя, светлой памяти Юрия Михайловича Лотмана. Его комментарий к «Онегину» и семиотические труды. Семиотика, говоря предельно просто, это наука о знаках и знаковых системах. А кто, как не ребенок, постоянно пользуется в своих играх знаками! (Онегин – яблоко, спички – балерины, жираф – конь и т.д. и есть такие знаки, и ребенок постоянно в своих играх собирает из них знаковые системы...)
 
Подумав об этом, я вдруг обнаружил в Профессоре-Мелконяне некоторое сходство с ЮрМихом (так мы называли Лотмана). Не портретное (удивительное портретное сходство у него было только с Альбертом Эйнштейном и... с Бармалеем, сыгранным Роланом Быковым в фильме «Айболит-66»). А сходство отчасти по росту, но более всего – по темпераменту просветителя, который не держит свои знания под спудом, а спешит поделиться ими с миром.

...Няня! Здесь так душно! Открой окно!
 
...Итак, она звалась Татьяной...
 
Если Онегина можно заменить чем угодно (яблоком; выдернутым из публики зрителем, которого в сцене именин Татьяны заставляют танцевать, а потом дают вынутый из бумажного пакета деревянный пистолет, чтобы он убил Ленского; наконец Чебурашкой, на которого напяливают цилиндр), то без Татьяны никак не обойтись!
 
Анна Синякина снимает ботфорты-котурны, прибавлявшие ей рост, сдергивает с головы парик и из меланхоличной немки превращается в самую обаятельную пушкинскую героиню. Волосы завязаны в детские хвостики, ее влюбленность в Онегина – не оперная страсть, а в самом деле смиренной девочки любовь. Впрочем, не такой уж смиренной. Татьяна сама не знает, что с ней происходит, из реплики «Не спится, няня, здесь так душно, открой окно и сядь ко мне» в спектакле вырастает уморительный каприз девочки-подростка. «Открой окно!» - требует Татьяна, и Няня (сдвинув толщинку с живота на бюст в нее превращается Мелконян) лезет наверх открывать форточку. «Закрой окно!» - и только что спустившаяся сверху и отдувающаяся няня снова лезет туда. «Открой-закрой!» и так до тех пор, пока покорная Няня не выдержит и запротестует. Письмо Онегину Татьяна пишет виртуозно, зажав гусиные перья пальцами обеих ног и для пущей убедительности рукой покрывает письменами третью бумагу.
 
Как известно
 
Она по-русски плохо знала,
 
Журналов наших не читала
 
И выражалася с трудом
 
На языке своем родном.
 
В спектакле это передано буквально – и очень смешно. Из-за кулис на сцену вываливает простой народ – от буколических пейзан до грозных участников то ли пугачевщины, то ли вообще штурма Зимнего. «Bonjour, mesdames et monsieurs», - лепечет растерянная Таня, народ ее не понимает, и кто-то разгоняет толпу криком «Пошли вон!»
 
Синдром позднего оборачивания
 
Но смех, до поры – веселый и беззаботный – сменяется в спектакле Крымова (как и у Пушкина) трагизмом. Горькими размышлениями над собственными ошибками прошлого и неотвратимым ходом судьбы.
 
Весь спектакль где-то на заднем плане стояли три таинственных механизма. Их вытаскивают, распаковывают. Перед нами три транспортера, сконструированные художником Филиппом Виноградовым. С их помощью нам объясняют движение потока жизни и людей в этом потоке. Есть люди, которые идут по жизни, смотря только вперед – их не интересует то, что осталось позади. Это Ольга. Убили Ленского? Не беда, он – пройденный этап, к нам гусар сватается. Фигурка всадницы победоносно проплывает по ленте конвейера.
 
Татьяна помнит все.
 
Онегин слишком поздно оглянулся назад. Слишком поздно понял, что он упустил. Что имеем – не храним. Потерявши – плачем. В спектакле это называется синдром позднего оборачивания.
 
Синякина, вновь став Хильдой из Ганновера (здесь ее героиня срослась душой с Татьяной) все в той же уныло-гротескной манере начинает читать последний монолог: «Онегин, я тогда моложе..». Сначала это выглядит малость нелепо, но затем вдруг мы начинаем чувствовать, какую трагедию переживает эта женщина (Татьяна? Хильда? Хильда, понявшая, что упустила самое прекрасное, что было в ее юности? Обе!). Но театральная игра напоминает о своих правах, Хильду прерывают: нам еще нужно сыграть дуэль и смерть Пушкина, возражений не слушают, Мелконян срывает усы, становится Пушкиным. Выстрел. Воронье карканье. Герой падает головой в лужу крови, но театр, как и Пушкин в «Онегине», хочет расстаться с нами, как приятель. И лежащий на полу Пушкин дарит проходящим мимо него детям конфеты. (Будь я ребенком, я бы не стал есть эту конфету, а сохранил бы на память)...
 
...Мы привыкли разбрасываться эпитетами превосходной степени. Поп-звезду, приезжающую попеть перед невзыскательной публикой, а заодно срубить бабла на частной вечеринке местного нувориша, пресс-релиз называет легендарной. Любое произведение чуть выше посредственного уровня объявляем гениальным. Высокие слова обесцениваются. Но «Онегина» Лаборатории Дмитрия Крымова в самом деле хочется назвать гениальным. Понимаю, что Дмитрий Анатольевич (или просто Дима, как любовно зовет его весь театральный мир) запротестует. Поэтому скромно скажу, что театр создал спектакль, конгениальный литературному первоисточнику.
 
11.10.2016 Борис Тух, Stolitsa.ee
 
Фото:
Анна Синякина в роли Хильды из Ганновера.
Сергей Мелконян и Наталья Горчакова демонстрируют на транспортере «синдром позднего оборачивания».

Фото, Видео, Аудио

Фотогалерея

Спектакли

Своими словами. А. Пушкин "Евгений Онегин" 2015, Школа Драматического Искусства

Лица

История

Людмила Метельская: Пушкин словами Пушкина
О-Й. ПОЗДНЯЯ ЛЮБОВЬ: ОСТОРОЖНО! ОЗОРНОЙ ОСТРОВСКИЙ (МОСКВА, ШКОЛА ДРАМАТИЧЕСКОГО ИСКУССТВА) Екатерина Балуева

© 2015. «Лаборатория Дмитрия Крымова». Все права защищены.
Создание сайта — ICO