Слов нет, или Москва-на-песке. Елена Дьякова, 11.05.2006

2006, "Новая газета"

Слов нет, или Москва-на-песке

«Немой театр» ищет автора. Чехова не предлагать.
 
– Анато-олий Александрович! Ра-азреши-ите обратиться!
 
На Поварской, 20, на сцене, уже почти отчужденной у театра Анатолия Васильева, поют девочки-мальчики в отрепьях черных пальто. То ли побродяжки, то ли таборный хор. Выходит полубезумное попурри на тему «Не уезжай ты, мой голубчик!».
 
Театр Васильева все-таки, видимо, уйдет из этих старых любимых стен.
 
Спектакль Дмитрия Крымова «Торги» — сон тонкого человека на больную тему.
 
Текст — осколки «Вишневого сада». А также «Трех сестер», «Чайки» и «Дяди Вани». Фабула понятна. Глубинный сюжет тот же, что и в спектакле Крымова «Донкий Хот». То бишь донкихотство. Маленький студийный театр стал рыцарем Рыцаря Печального Образа и поет ему славу на стогнах Москвы. Как это выглядит в кипучую эпоху Возрождения, среди деловых людей, пролагающих торговые пути, — см. у Сервантеса.
 
Донкихотство у Крымова в спектакле русское. Уязвимое, легкомысленное, отягощенное сотней грехов. Это оно протяпало продажу родового дома с торгов. И речь не о подмостках на Поварской — обо всем «нашем наследии». Судьба «старой» сцены Васильева для создателей «Торгов» — частный случай торжества системы понятий, которой художник больше не нужен. Ни для красоты, ни для приличия.
 
Есть и множество других русских персонажей, которые больше не нужны.
 
…А судьи кто? Судей нет, остались одни оценщики.
 
Дедушки-адмиралы, Тузенбахи, Треплевы, профессора Серебряковы, дамы с журналами прогрессивного содержания, земцы и инспектора гимназий — да как они это проглядели? Как сами же породили «новый мир», где их в грош не ставят?
 
Ведь все лучшее в России (по Крымову) построено все же ими. Играючи. На песке.
 
В первой сцене «Торгов» девочки-мальчики, молодые актеры и студенты-сценографы возятся на сцене, лепят песочный замок. На крыше у него табличка: «Поварская, 20».
 
Вокруг целый город: Триумфальная арка (из песка), собор Василия Блаженного (из песка), высотка МГУ (из песка). И Кремль: страшно сказать, но он тоже из песка.
 
Честь, слава, история, церковное подвижничество, искусство, наука…
 
Ну да: все лучшее в России почему-то создано теми, кто искал не хлеба единого. Нелепыми, шут знает чем — в ущерб самим себе! — озабоченными людьми.
 
Вот их потомки на сцене. Наследие уходит с торгов. А они бессильны.
 
Как топограф «привязывается к местности» по колокольням и крепостным шпилям — бродишь взглядом по декорации. От песочного собора к песочному университету. А они молча кричат об одном и том же. О русском донкихотстве, условно говоря.
 
Василий Блаженный? Не принимал милостыни из бесчестных рук. У его собрата и формула на этот случай была: «Фиников, срамом добытых, юроды есть не умеют».
 
Вот за эту глупость темное средневековое человечество их так и почитало.
 
Триумфальная арка? Граф Воронцов бросил все имущество в горящей Москве, чтоб вывезти раненых. Толстой отдал этот жест Наташе Ростовой, но не выдумал его.
 
Новодевичий мог рухнуть в 1812-м, как песочный замок: он был заминирован французами, фитили уже тлели. Их потушила одна монахиня, мать Сарра. Естественно, с безумным риском для жизни. Мы ее не помним, конечно. Но это действительно было.
 
Высотка МГУ? Тут приходит совсем уж дикая мысль: как живут сейчас люди, нашедшие алмазы в Якутии, нефть в Тюмени? Сколь я слышала, кроме нищей пенсии, никто не получил ни шиша. (Об отставных профессорах геофака и не заикаюсь.)
 
Герои Чехова говорят: «Вся Россия — наш сад».
 
Порода строителей на песке могла бы сказать: «Вся Россия — наша песочница».
 
Ну и что? Да были ль русские мальчики? Все это старая, совсем забытая песня.
 
Лучший мотив «Торгов»: все время ждешь, когда их «Москва-из-песка» рухнет. Ждешь как логически неизбежного конца. Со скверным тяжелым чувством.
 
А актеры мечутся между ампирными куличиками, задевают их крыльями черных пальто. Качаются, положив доску на крышу песочного дома. А он стоит, не рушится.
 
Или вдруг извлекают из домика трех огромных кукол в старинных кружевах.
 
Сцена почти цирковая: в этом сооруженьице тряпичные куклы в человеческий рост уместиться никак не могут. Однако же вот они. Видимо, под всеми этими игрушками есть некая мощная почва? Подвалы памяти, полные каких-то сокровищ?
 
«Москва-на-песке» устоит до финала. Так что «Торги» — оптимистичный спектакль.
 
«Донкий Хот», «фантазия по Сервантесу», была кровным предком «Торгов».
 
Генотип один: там и тут театр Крымова пишет апологию той людской породы, которая строила безоглядно и бескорыстно. Пусть и на песке.
 
В обоих спектаклях эта ода лучше всего изложена немой игрой вещей. Без слов.
 
Это все-таки театр художников. Он говорит замечательно — но на своем языке. Где же ему взять слова, если про все это — здесь и сейчас — никем не написано?
 
«Торги» все же озвучены. Оттого и слабее немого «Дон Кихота». «Сюрная» смесь чеховских реплик похожа на лото, в которое до одури играют в «Чайке» осенними вечерами. Старинная игра: от предков досталась. Скучная: все, кто живет в усадьбе, эти карточки знают наизусть. Но никаких других, новых игр у них ведь нету!
 
Вот и фразы Чехова выдергиваются и ложатся, как номера лото.
 
В «Торгах» над песочными замками России идет странная мистерия всех времен сразу. На слова Чехова. Вот панихида «недобитков» 1920-х. Все навытяжку со свечами, в судорожном блеске последних перстней. А один, с оторванным левым эполетом, точно перешептывается с семьей из Галлиполи. Хор гремит: «А без тебя тут няня умерла».
 
Вот страшный крестьянский плач над выжженной голодной землей 1933 года.
 
И все это, выходит, тысячелетняя прелюдия к их общей смерти? К той сцене, в которой лакей Яша без комплексов скажет и Фирсу, и Тузенбаху, и Тригорину:
 
— Надоел ты, дед. (Зевает.) Хоть бы ты поскорее подох.
 
Первый вопрос без ответа: неужели «дед» и впрямь подохнет вот-вот?
 
Скольких Яш дед кое-как пережил со времен Василия Блаженного?
 
Мы действительно живем в последние времена русской культуры? Или ее пылкому воображению всякие времена кажутся последними?
 
…Но вообще-то — чтоб своих слов о времени не было — до такого не доживали.
 
Новых слов нет. Оттого театр художника и работает с подсознанием. Крутит калейдоскоп символов, битых цветных стеклышек «прежних смыслов». Вы ведь жили в то же время, ребята? Вы видели профессора Серебрякова из МГД? И доктора Астрова — теперь он каждый день водку пьет, почитывает газету «Завтра». Гаева в буфете ЦДЛ? Лопахина, застреленного в подъезде? Яшу в телешоу? Фирса в медалях, с протянутой рукой? Маменьку Войницкую на нищей пенсии? Горничную Дуняшу с Vogue? Вы тоже читали в Рунете: «Продам срочно пианино «Красный Октябрь» и шест стриптизный»?
 
Вы тоже не знаете, когда у нас торги за долги? Но тоже думаете, что они будут?
 
И думаете глубже, тревожней, когда неосмысленное время бродит по сцене?!
 
…Театр очень честно делает что может. Но он по природе своей может не все!
 
И приходится выжимать из «песчаной» декорации, из «снов о Дон Кихоте» больше социальных смыслов, чем в них заложено. Теряя вольную прелесть самого цветного сна.
 
Осмысление эпохи в театре должно опираться на кристаллическую решетку пьесы. Ее, пьесы, нету. Одной переиначенной реплики Чехова не хватает в этом спектакле:
 
— Новые смыслы нужны. А если их нет, то лучше ничего не нужно.
 
Кристаллическая решетка понимания, внятный анализ нового опыта — дело писателя. А его нет. (Яша уж лет пятнадцать везде пишет: без него, зануды, жить стало веселей.)
 
Но без «человека осмысляющего» общество, очумевшее в шейкере перемен, чувствует себя как овдовевшая чеховская Душечка. Помните? Ей уже никто не объяснял, что именно она думает. И это состояние оказалось крайне неуютным:
 
«А главное, что хуже всего, у нее уже не было никаких мнений. Она видела кругом себя предметы… но ни о чем не могла составить мнения. А как это ужасно не иметь никакого мнения! Видишь, например, как стоит бутылка, или идет дождь, или едет мужик на телеге, но для чего эта бутылка, или дождь, или мужик, и какой в них смысл, сказать не можешь и даже за тысячу рублей ничего не сказал бы. При Кукине и Пустовалове и потом при ветеринаре Оленька могла объяснить все и сказала бы свое мнение о чем угодно, теперь же и среди мыслей, и в сердце у нее была такая же пустота, как на дворе. И так жутко и так горько, как будто объелась полыни».
 
Самый точный диагноз общественного сознания на сей день. И снова Чехов…
 
Не будем искать прототипы Кукина & Пустовалова. Но и при них, в эпоху совсем тектонических перемен — стремились к осмыслению. Булгаков написал первый вариант «Турбиных» в 1920-м, после тифа, через три месяца после сдачи Кавказа красным.
 
Правда, ему было проще. Он имел четкие убеждения. И оттого имел мнения.
 
…Но и у нас назрела масса вопросов к самим себе. Их так долго откладывали, что они стали неотложными. И это именно на них пытается ответить «немой театр».
 
Честно и всерьез. Так, как умеет. Жестами.
 
Елена Дьякова, газета "Новая газета", 11.05.2006

Спектакли

Торги 2006, Школа Драматического Искусства
Прощальная вечеринка. Александра Машукова, 03.05.2006
Вишневый сад в квадратных метрах. Ольга Егошина, 22.05.2006

© 2015. «Лаборатория Дмитрия Крымова». Все права защищены.
Создание сайта — ICO