Проткнут орденом Ленина. Елена Дьякова

2008, Новая Газета

Тема нашествия из Седьмой симфонии Шостаковича стала лейтмотивом спектакля Дмитрия Крымова

На фестивале «Территория»-2008 Дмитрий Крымов показал «Опус № 7»: «Родословная» и «Шостакович».
 
…Из партера — как тучу под уздцы — вели Родину-Мать, исполинскую куклу с назидательным простодушием в чертах. Вдовий слободской очипок, косы — короной, носик — уточкой. Под юбкой, как водится, приметан тайный карман. А в нем — не мятый комок рублей. В нем — табельное оружие.
 
Черный райкомовский жакет Матери с отделкой из синтетического хорька колыхался — мягко и угрожающе — изобилием ватной плоти. У колен великанши в складках ситчика путался Маменькин Сынок, робкое и больное дитя: лысая цигейковая шубейка, башлык из пухового платка. Золотушный блеск очков инфантила, придавленного грозной заботой родительницы — Софьи Власьевны.
 
Д.Д. Шостаковича играет Анна Синякина. И это роль без слов. Театр Дмитрия Крымова и в «Опусе № 8» остался театром художника, игрой вещей-метафор. Одна инсталляция медленно перетекает в другую. Бумага и потрепанный фрак, оплавленный алюминий и красный плюш занавеса, фанера и серебряная ложечка полны смыслами. Словно каждый предмет на сцене — стиховое слово.
 
Для «Опуса 7. Родословная» Дмитрий Крымов заказал текст поэту Льву Рубинштейну, обозначив только начало — «Авраам родил Исаака» и конец — рождение Христа. Между этими точками в спектакле поместились судьбы умерших, уехавших, погибших евреев, от которых остались лишь странные имена и фотографии пронзительной силы. Но голоса ушедших врываются в сегодняшнюю жизнь неожиданно, но настойчиво — пустые рукава пальто хватают потомков за руки, от них не увернуться и не скрыться. Музыка Александра Бакши придает рассказу о друзьях и знакомых поэта такой драматизм, как будто речь идет не о смерти от хворей и эмиграции в лучшую жизнь, а гибели при трагических обстоятельствах. В спектакле узнаются «самоцитаты» из «Донкого Хота» и «Демона», но лучшие мизансцены завораживают изобретательностью режиссера.
 
Но в «Шостаковиче» театр Крымова нашел новое качество. В эпосе инсталляций появился лирический герой. Актер перестал быть самой ценной и гибкой частью авторской бутафории. В «Шостаковиче» почти весь балет вещей движется силовым полем человека, служит фоном ему: вещь, знай свое место!
 
Текста, как уже сказано, нет. Есть блеск, яд и бунт музыки за сценой. И магнитофонные речи Героя Соцтруда, секретаря Союза композиторов РСФСР.
 
Примерный сын Отечества во фраке стоит на черной «рояльной» табуретке, меж колен куклы-великанши, показывая гостям таланты семьи, дирижируя вальсом мертвых. По сцене кружат черно-белые фото людей 1920—1930-х: Мейерхольд, Бабель, Ахматова. Всеволод Эмильевич отрезан от общего фото с Дмитрием Дмитриевичем: Шостакович в конце 1920-х руководил музыкальной частью ТиМа. Красные гвоздики у всех в петлицах — идеальная мишень. Ватная великанша, сменив очипок на фуражку МГБ со звездой паровозных масштабов, бьет из пистолета в упор. Падают картонные классики. На Шостаковиче — осечка.
 
Страшнее и ярче следующая пантомима, почти балет «барской любви». Это маленькое создание, сверкающее очками, встрепанными рыжими кудрями а-ля Шуберт, скорченное от страха и гнева, — награждают метровым орденом Ленина. За музыкантом ползет черная ватная рука-змея (алый маникюр, мамин хорьковый манжет). Два деловитых порученца Великанши возлагают на обвитого змеей человечка исполинский щит ордена. С размаху протыкают штырьком не петлицу — грудь. Прочно фиксируют знак отличия стальной завинткой на спине фрака.
 
…И он бредет. Мещанистая хрустальная люстра сияет над ним. Ее держит, качаясь на лонже, Черный человек без речей: соглядатай или ангел-хранитель? Другая лонжа подхватывает Музыканта. Жалобная, яростная, гротескная, как музыка Шостаковича, пантомима Анны Синякиной переходит в чистую цирковую эксцентрику, в акробатику на высоте, метрах в трех от сцены. Наш советский орденоносный капельмейстер Крейслер борется с Черным человеком, как Иаков. «Лобовых» гражданских аллегорий здесь нет. Есть чистое вещество театра.
 
Тут трудно не вспомнить другой спектакль о Шостаковиче — «Шум времени» замечательного англичанина Саймона МакБерни (он шел в Москве на Чеховском фестивале в 2005-м). Героя на сцене не было: темная игра вещей и световых пятен шла под микст музыки и цитат — истории уничтожения дара и человека. Эпилогом у МакБерни был предсмертный 15-й квартет Шостаковича — зябкий, глухой реквием на одной семижильной струне, плач художника об убитой силе.
 
Лучшего финала к действу о Дмитрии Дмитриевиче, верно, быть не может.
 
Но у Крымова чище и ярче образный ряд — в сплаве с отчаянной актерской самоотдачей Анны Синякиной. Страшен клубок «Эдипова комплекса Родины». Но когда сюжет бессловесной мистерии доходит до 1941-го, — на сцену, гремя, выползают рояли, обитые алюминием — ржавым, обгорелым, пробитым пулей. Крышки вскинуты, как крылья «ястребков», — и под апокалиптическую музыку Седьмой симфонии рояли кружат по сцене, сталкиваются, идут на таран… Лед и огонь блокады, горняя и смертная суть той войны переданы с редкой силой.
 
Отвеялась плоть XX века. Слов о нем у России XXI века пока нет. И пока их нет — смыслы наших «казней египетских» тихо и упорно ищет камерный театр. Бессловесно играет светом, пеплом, тяжкими куклами и оплавленной броней.
 
Мысль театра упорна, честна и целомудренна. В слова не ложится…
 
Елена Дьякова, газета "Новая газета", 09.10.2008

 

Спектакли

Opus №7 2008, Школа драматического искусства

История

Меньше, чем "8 1/2". Марина Давыдова
Гои и изгои. Ольга Галахова

© 2015. «Лаборатория Дмитрия Крымова». Все права защищены.
Создание сайта — ICO