Нечеловеческая комедия. Вячеслав Шадронов, 8.10.2013

2013, Частный корреспондент

Нечеловеческая комедия

У Дмитрия Крымова уже был спектакль «Три сестры» - на основе «Короля Лира». Заглавие «Оноре де Бальзак» тоже не должно вводить в заблуждение - это свободная от догмы буквализма, но не от чеховской эстетики версия «Трех сестер». Хотя в сценографии использована конструкция с подиумом из предыдущей постановки Крымова «Как вам это понравится» по мотивам Шекспира, но уже рассадка зрителей другая, спектакль начинается с расстановки стульев уже в присутствии публики они извлекаются из груды по центру и расставляются они кругами по периметру небольшого пространства под нависающим прожектором.
 
В "Трех сестрах" много предполагаемых уровней считывания. Самый первый, как и в "Тарарабумбии", как и в шекспировском "Сне в летнюю ночь" - ироническое осмысление сценических штампов и вообще театральной традиции подхода к хрестоматийной классике, в частности, к Чехову. Я по понятным причинам не видел "Трех сестер" Эфроса, о которых вспоминают до сих пор, и не могу судить, насколько конкретно этот мотив воплощен в спектакле Крымова.
 
Следующий уровень - восприятие уже непосредственно хрестоматийного текста, в том числе и читательское. В этом смысле текст "Трех сестер" оказался сегодня идеальным вариантом не только для Крымова - сначала Бартенев, потом Богомолов, теперь Крымов, каждый в своей эстетике, попытались услышать за привычной "чеховщиной" свежую интонацию, а над набившей оскомину заодно посмеяться. Но кроме ироничной интеллектуальной игры "Три сестры" Крымова, и это уже что-то новое для него, действительно, помимо всяких шуток и приколов, представляют собой концептуальное высказывание, разбор пьесы. Не в том смысле, как до сих пор говорят престарелые критикессы, а в букальном: текст разложен, как конструктор, и из некоторых, избранных деталей собран новый, но случайных, лишних кубиков тут не найти. Отдельно можно поговорить про "треугольники", у Крымова вычерченные с максимальной ясностью: Кулыгин-Маша-Вершинин, Тузенбах-Ирина-Соленый, Андрей-Наташа-Протопопов. Для этого Крымову понадобилось не просто надергать отдельных реплик и накрутить на них ворох ассоциаций, но и передать, пусть косвенно, опосредованно, последовательность событий, от именин Ирины до смерти Тузенбаха и ухода военных.
 
Другое дело, что события вопроизводятся не дословно: берется тема и варьируется, обрастает досочиненными подробностями, нередко гротескными, абсурдными. Но нет в спектакле ни одного элемента, который не вырастал бы из оригинального текста, не был бы привязан к исходному материалу.
 
Спектакль начинается с выноса тела - под "Лили Марлен" мужчины, пританцовывая, вальсируя походя, тащат на руках труп (прямо как в анекдоте про Брежнева, догадавшегося, когда на кладбище заиграла музыка, пригласить женщину на танец), который потом выбрасывают: это воспоминание о похоронах отца, которое моментально сменяется праздником именин, и тема смерти, заявленная в этом импровизированном прологе, пройдет через весь спектакль как главная, смыслообразующая, вплоть до того, что когда персонажи возьмутся играть в "города", то между Москвой и Актюбинском ненароком проскочит и Баденвайлер, где умер Чехов.
 
Действующие лица выглядят так, что их и "лицами" трудно назвать, будто они обитают в зараженной зоне и мутировали, либо не смогли оправиться от страшной катастрофы, и ничего удивительного, когда живешь в таком климате, что за одну ночь можно постареть на десять лет. Андрей в женском платье, не скрывающем накладного пуза. Наташа ходит с голой грудью, тоже накладной, и кормит связанных одной цепочкой пупсов Бобиком и Софочкой, которые писаются зрителям на колени. Внесценический Протопопов выведен во плоти (хотя невозможно дознаться, кто его позвал, пригласил), он оброс лопатообразной бородой и говорит по-итальянски, завлекая Наташу неаполитанской песенкой. У Вершинина нет руки, почти нет зубов и красный шрам через всю физиономию. У Соленого, на первый взгляд благообразного, рук, наоборот, три, и последняя, жалуется он, все время пахнет (не говорит, чем именно, но благодаря Чехову мы знаем: пахнет трупом). У русского-православного Тузенбаха Кроне Альтшауэра горб и жуткий нос, как у многих - нос здесь еще и гоголевский мотив. Гоголя постоянно цитируют герои пьесы Чехова, но в спектакле Гоголь появляется как памятник, а также в видеоизображении на потолочном экране, стилизованном под первые немые фильмы самого начала 20-го века.
 
Кинохроника "сверху" - важный и постоянно присутствующий в действии элемент спектакля, будет и момент, когда выстроившись и позируя, в черно-белых костюмах, при мерцающем свете живые герои словно уйдут, растворятся в целлулоидной пленке.
 
Существование полупризрачное, на грани жизни и смерти, реальности и воспоминания об утраченном. Отец умер ровно год назад - но давайте праздновать и радоваться, полгорода выгорело - устроим концерт в пользу погорельцев, они все и ведут себя соответственно, поспешно, апоплексичного вида доктор заявляется с пилой и подробно рассказывает об операции, закончившейся смертью пациентки, а Тузенбах, тоже с пилой, так хочет работать, что не может утерпеть и тут же принимается пилить деревянный брусок. Впечатление усиливается за счет того, что утеряв в значительной степени нормальный человеческий облик, персонажи взамен получили от режиссера экстрасенсорные способности, например, к телекинезу, и постоянно двигают по столу чайные чашки.
 
Хотя аттракционов, характерных для всех крымовских фантазий, хватает и без того. Приносят даже живого петуха, ставят на стол, и Тузенбах-Максим Маминов методом студенческого этюда начинает копировать его пластику (уж на что я терпеть не могу животных на сцене и когда водой брызгаются - но если в тему, ничего не поделаешь).
 
Поджигают гири, которые тягает двумя из трех руками Соленый. Городской пожар разыгрывается сначала в тазу, где плавают макетики, как бумажные кораблики (в том числе и памятника Гоголю, столь дорогого Маше, и угрюмого моста через Яузу, на котором зациклен Вершинин), потом за подиумом.
 
Наряду с чеховскими персонажами возникает некое подобие Марлен Дитрих, но видимо, это залетевшая из "Вишневого сада" проездом через "Тарарабумбию" Шарлотта Ивановна, и комичного "немецкого" в спектакле немало не только благодаря Марлен с Тузенбахом, однако большинство нвероятно неожиданно и вместе с тем точно, адекватно передает чеховский подтекст.
 
Например, доктор Чебутыкин не просто пьяный роняет часы матери сестер, но разбивает их умышленно, с остервенением колошматит в мелкую крошку, в ярости на безвозвратно, безжалостно пролетевшее время. Простреленный Тузенбах возвращается, чтоб попить кофе, как обещал, и пьет, но кофе льется фонтанчиком из выходного отверстия пули. Впрочем, это уже не совсем герои Чехова, в сценах, опирающихся на текст четвертого акта, актеры садятся в кружок, разгримировываются, снимают накладные рубцы и парики, называют друг друга по имени.
 
В финале снова поднимают на руки тело - только теперь это труп того, что было Тузенбахом, его уносят и не под "Лили Марлен", а под похоронный нью-орлеанский джаз, так мотив смерти закольцовывает драматургическую композицию спектакля: музыка играет так весело, так радостно.
 
Вячеслав Шадронов, Частный корреспондент, 8.10.2013

Спектакли

Оноре де Бальзак. Заметки о Бердичеве 2013, Школа Драматического Искусства

История

Highlights from the Russian press on Honore de Balzac
При Чехове такого не было. Николай Берман, 11.10.2013

© 2015. «Лаборатория Дмитрия Крымова». Все права защищены.
Создание сайта — ICO