Меньше, чем "8 1/2". Марина Давыдова

2008, газета "Известия"

В театре «Школа драматического искусства» в рамках фестиваля "Территория" Дмитрий Крымов показал свой новый спектакль «Opus № 7».

Художнику, сказавшему новое слово в искусстве, рано или поздно будет предъявлено обвинение, что он повторяется. В смысле повторяет свое уже сказанное однажды слово. Ох, знаем, знаем - слышали. Художнику стоит быть готовым к таким упрекам. А критику - к таким повторам. Они почти неизбежны. То, что Дмитрий Крымов сказал новое слово, не подлежит сомнению: его спектакли, в которых декорации, костюмы, образы, идеи, даже сама вселенная создаются из простейших подручных средств и прямо на наших глазах, были решительно не похожи на все, что произрастает на московской театральной ниве. То, что пришло время повторяться, тоже очевидно. На это намекает само название спектакля – «Opus № 7». Семь - уже много. Всего на полтора меньше, чем «8 ½». 
 
Федерико Феллини некогда триумфально преодолел творческий кризис, сняв фильм о кризисе. Казалось, что и новый спектакль Крымова будет о том же. Иначе говоря, что это будет очень личное высказывание. О себе, о своих переживаниях... Похоже, сам Крымов что-то такое смутно предчувствовал, но до конца не осознал. Его седьмой опус распадается на две самостоятельные части («Родословная» и «Шостакович»), и импульсом к работе над первой частью стало разглядывание фотографии из семейного архива. Крымову захотелось воскресить тени забытых предков. Замечу, своих предков, а не вообще предков. Так многообещающе началась работа над спектаклем. Продолжилась она иначе. Саморефлексией в новом опусе и не пахнет. Личного осталось ускользающе мало. Зато появилось много общего, точнее, общих мест. 
 
В «Родословной» мы опять видим и слышим мотив Холокоста, тему богоизбранного народа, попавшего в тенета истории и перемолотого ее жерновами, ветхозаветное (и даже новозаветное) обрамление этой темы. «Авраам родил Исаака», - выводит высокий женский голос. Дама в вечернем платье у пюпитра, похоже, беременна. Прежде чем стать дамой, она была уборщицей с огромной шваброй. А после вдруг отчетливо напомнит Богоматерь в момент Благовещения. В спектакле звучит музыка Александра Бакши, то есть минималистская, и слова Льва Рубинштейна, то есть народные, словно на улице подслушанные: «Дядю Исаака я более-менее помню. Он был военный тогда...». Разные времена протягивают друг другу руки в прямом смысле слова. Сидящим вдоль длиннющей стены зрителям явлен черно-белый мир. Прошлое оживает в нем, как оживает оно в старом фильме. С той лишь разницей, что двумерные тени, застывшие на грязноватой, кое-как из картона склеенной Стене Плача (художник Вера Мартынова), вдруг вступают в трехмерный мир людей и реальных объектов. В этом похожем на синематограф подземном царстве усилием нашей памяти и нашего сострадания тени могут, подобно Эвридике, вдруг вернуться на землю. А в картонной перегородке можно прорезать щель, и оттуда явится вдруг тугая человеческая плоть. И ветер истории хлынет в распахнувшиеся вдруг окна Стены, засыпав сцену и зрителей превратившимися в газетные клочки обрывками чужих воспоминаний. 
 
Если что и удивляет в спектакле Крымова, так то, как он, пойдя заведомо торным и, как кажется, гибельным путем, все же умудрился уцелеть. Ибо все тематические векторы его спектакля (в «Шостаковиче» тема Холокоста сменится еще более опасной темой художника и власти) не просто избиты. Они истасканы, измочалены современным искусством. Этот тематический секонд-хенд заведомо чреват стилистическим. Тут не только свое собственное слово, тут чужие слова начинаешь рефлекторно повторять. И детская колясочка с обувью очень маленьких размеров словно бы сама собой выкатывается на сцену из далекой газовой камеры. Ну, конечно, сама собой. Трудно предположить, что Дмитрий Крымов осознанно вписал в свой спектакль эту (и еще много других) сценическую банальность. Это тема навеяла. Но она - вот уж действительно чудо - навеяла и другие образы, свежие, сильные, мощные. И в памяти останутся именно они - остальное подобно мусору будет рано или поздно выметено. Я запомню, как во второй части огромная дородная кукла в расписном платке будет холить маленького человека в очках. И постараюсь забыть, как эта же кукла (Уродина-мать) в фуражке энкавэдэшника будет целиться из пистолета в портреты знаменитых деятелей искусства - Мейерхольда, Михоэлса, Бабеля и примкнувшего к ним Тухачевского. Я забуду колясочку. И запомню, как, выплеснув на картонную стену черную краску, артисты Крымова тремя штрихами - маленький полукруг (кипа), две пряди волос (пейсы), перехватывающий черный сюртук прямоугольник (гартл) - вдруг создадут персонажей своего опуса.
 
Фантазия художника (точнее художников, ибо команда Крымова - это уже сплоченный коллективный разум) подобно герою, отправившемуся на поединок с Кощеем Бессмертным, все же выходит победителем из смертельной схватки с избитыми темами. Много, очень много в этом спектакле окроплено живой, а не мертвой водой. Значит, живая пока не иссякла. Ее, конечно, же хватит, чтобы дожить до «восьми с половиной».
 
Марина Давыдова, газета "Известия", 08.10.2008

Спектакли

Opus №7 2008, Школа драматического искусства

История

Highlights from the press on Opus №7
Проткнут орденом Ленина. Елена Дьякова

© 2015. «Лаборатория Дмитрия Крымова». Все права защищены.
Создание сайта — ICO