Материнская неволя. Наталия Каминская

2008, газета «Культура»

"Opus № 7" Лаборатории Дмитрия Крымова

В прошлом году в рамках и при поддержке фестиваля "Территория" Лаборатория Дмитрия Крымова уже выпустила спектакль. Он назывался "Демон. Вид сверху" и внес в контекст модного смотра актуального искусства весьма серьезную лепту. Все в этом спектакле было вроде бы и актуально, во всяком случае в смысле нетривиальных средств выразительности. Крымов и его воспитанники, как известно, делают театр художника, оперируют безграничными визуальными возможностями предметов, фактур, изобретательно их сочетают. Сказать, что все это безусловное театральное открытие, - значит соврать. Но то, как всякий раз крымовская Лаборатория наращивала и варьировала свои приемы, было талантливо, давало новые смыслы и качества. Однако "Демон" на самом деле гораздо больше порадовал не актуальным, а вечным. Тем, как память предков переплеталась с памятью самого Дмитрия Крымова и с недолгим пока жизненным опытом его учеников, и как все это вместе сводилось в непрерывную нить времен и судеб. 
 
Нынешняя работа называется "Opus № 7" - вероятно, и по порядковому номеру очередного сочинения Лаборатории, и потому, что спектакль - про композитора Шостаковича. Хотя про Шостаковича - вторая его часть, фамилией композитора и названная. А первая называется "Родословная" и вроде бы тематически со второй не связана. А если сказать, что связана, тоже не ошибетесь. "Родословная" - история изгоев, посвящена еврейскому народу, от Авраама, через Христово распятие до сталинских репрессий и Холокоста, регулярно обрекаемому на уничтожение. "Шостакович" - история советского композитора, уже одним своим гением по определению обреченного на изгойство и к тому же методично уничтожаемого тоталитарной властью. Спорить с этой весьма логичной взаимосвязью нет оснований. Но и радоваться ей, как некоему откровению, тоже их нет, слишком предсказуемы и тема, и ее аргументы. Более того - и то, и другое на сегодняшний день столь усердно растиражировано, что благополучно вышло в тираж. 
 
Помнится, на предпоследнем Чеховском фестивале был показан интересный спектакль англичанина Саймона МакБерни "Шум времени", посвященный судьбе Дмитрия Шостаковича и его музыке. Музыку потрясающе исполнил во второй части, на совершенно пустой сцене знаменитый Эмерсон-квартет, а в первой было много ярких пластических и визуальных образов. Вот тот спектакль точно был про Шостаковича, про его мучительное, все усиливающееся со временем одиночество в стране победившего тоталитаризма. Звучали бодрые сочинения к кинофильмам, песня "Родина слышит", читался вслух текст знаменитой статьи в "Правде" 1936 года "Сумбур вместо музыки", а антитезой возникало изматывающее душу "пиано" последнего, 15-го квартета. Приметы советского давления на композитора у МакБерни тоже отдавали штампами, но - западного представления о здешней жизни. А в "Opus № 7" - перед нами родные, нашенские интеллигентские "болванки", которые, может, нам и ближе, но досадное ощущение общего места от них не меньшее. Да, похоже, и не о Шостаковиче даже вторая часть нынешнего спектакля, тут бери и выше, и шире. 
 
Первый ярчайший образ здесь - огромная кукла толстозадой, грудастой тетки (художник - Мария Трегубова), напоминающей поначалу какую-нибудь местечковую тетю Двойру, а позже, когда запоет "Издалека долго течет река Волга...", - любимую певицу советских правительственных концертов. В складках ее огромной юбки барахтается маленький очкарик (Анна Синякина), которого мамаша толкает на музыкальные подвиги. Малыш отважно карабкается на огромный деревянный рояль, музыка дается ему с кровью. Далее кровь обретет уже вовсе не метафорическое измерение, ибо тетка (читай - наша необъятная Родина-мать), возьмет в пухлые с кроваво-красными ногтями руки наган и начнет по очереди отстреливать большие фотографические портреты Бабеля, Мейерхольда, Ахматовой, Маяковского etc... Маленький, похожий на Чаплина, композитор Шостакович, увертывается от выстрелов, попадает в змеиные кольца мамашиного рукава-удава, а затем, как бабочка, протыкается насквозь булавкой советского ордена. Потом он вместе с другим отважным артистом зависает на хрустальной кремлевской люстре. Из динамика слышится голос самого Шостаковича, чуть слышно лепечущего на съезде благодарственные слова партии за идеальные условия для творчества. И все это до горькой обиды банально, несмотря на фантастически искусную и страшную куклу, на потрясающую самоотверженность артистов, их отменные пластику и вокал. Все правда - и про Шостаковича, и про Родину, задушившую лучших детей в своих объятиях, и даже про комплекс творчески одаренного ребенка сильных и властных родителей (эта тема тоже читается). Но, увы, это все уже не ждет не только идейных доказательств, но и эстетических оправданий. 
 
Хотя несколько сильнейших образов не дают забыть седьмой крымовский опус. В первой его части (художник Вера Мартынова), как во многих предыдущих сочинениях, снова ведра краски выплескиваются на белую бумагу, а пятна образуют подобия человеческих тел. Но когда сквозь них прорезываются лапсердаки, пиджаки и жилетки и из них внезапно вываливаются старые фотографии да серебряные ложки, в горле возникает предательский ком. В белых проемах появляются фигуры бородатых старцев, мужчин с пейсами, а на полу обнаруживаются красные детские ботиночки. И все это уже многократно эстетически обглодано, равно как и словесное перечисление, сочиненное поэтом Львом Рубинштейном, канувших в Лету родственников (Циля, Дора, Мойша, Яша - все подевались кто куда, и ничего мы о них, каждый о своих вне зависимости от национальной принадлежности, не знаем). А вот как вдруг задует из проемов ветер и завалит зрителей пургой из сотен бумажных клочков, будто прорвет каким-то гигантским ураганом знаменитую Стену Плача, так и камень не останется равнодушным! 
 
Или как накатят друг на друга под тему Нашествия из Ленинградской симфонии заржавленные железные рояли, да начнут кружить и сшибаться с жутким лязгом, так и мороз продерет по коже. 
 
Авторский театр (а именно таковым является творчество крымовской лаборатории) - вещь штучная в любом уголке мира. У нас уж точно таких образцов почти нет. Он, этот театр, при всей его ярко выраженной индивидуальности чреват повтором самого себя. Прелесть новизны и опасность тавтологии ходят тут под ручку. А результат по нынешним временам уже не спишешь на удушье тоталитарных объятий.
 
Наталия Каминская, газета «Культура», 16.10.2008

Спектакли

Opus №7 2008, Школа драматического искусства

История

Шостакович глазами ребенка. Андрей Архангельский
Transforming Art. John Freedman

© 2015. «Лаборатория Дмитрия Крымова». Все права защищены.
Создание сайта — ICO