Камень, ножницы, бумага... Наталия Каминская, 26.10.2006

2006, газета «Культура»

Камень, ножницы, бумага...

 
Этот спектакль вошел в театральную программу фестиваля современного искусства "Территория". Более того, как сообщил Дмитрий Крымов, он был сделан специально к этому фестивалю. Только зрители расселись по круглым ярусам зала "Глобус" Театра Школа драматического искусства, как Крымов вышел на площадку, чтобы двумя-тремя словами предварить представление. Наверное, он хотел сказать, что фестивальные сроки не позволили достичь всего того, что было задумано, что спектакль - пока сырой... Но тем временем все уже началось. С "небес" зала раздались крики и улюлюканья, и в следующую секунду на "землю" рухнуло что-то огромное, черное и крылатое. Мертвая птица демонических размеров некрасиво распласталась на белой плоскости, три перышка поднялись в воздух, фрагменты муаровых кружев, когтей и черных карнавальных блесток проглядывали сквозь груду мрачной плоти. Было это жутковато, неприятно и вместе с тем скорбно-величественно. "Печальный Демон, дух изгнанья, / Летал над грешною землей...".
 
Удивительный театр художника и педагога Дмитрия Крымова начался с "Недосказок", продолжился спектаклем "Донкий Хот", и ныне триптих завершен "Демоном". Общего у этих опусов много. Крымов со своими студентами-сценографами (РАТИ) делают театр, в котором играющей единицей является в первую очередь воображение художника. "Работает" все не поддающееся никакой инвентаризации богатство предметной среды, которой оперирует театр. Старый сундук, вещи с дедовской антресоли, трос, веревка, кусок ткани, ведро с краской, старая пластинка, рулон бумаги, метры полиэтилена... Нет, перечислением аксессуаров здесь ничего объяснить нельзя. Равно как и пересказом фабулы спектакля. Крымов и его молодые питомцы вместе фантазируют на тему классического произведения, и фантазии эти столь же свободны, сколь стройно, классично выражены. Эти абсолютно современные сценические высказывания тем не менее лишены деструктивного начала. Сюжет и последовательность эпизодов классического оригинала в них могут быть сколь угодно нарушены и перелопачены, но вместо слишком хорошо нам знакомого ощущения постмодернистского пофигизма возникает в крымовских спектаклях неземное чувство полета. И как бы горьки или беспощадны ни были в них иные образы, послевкусие заставляет долгое время пребывать в возвышенно-печальном настроении, будто наслушался не какофонии, а моцартовских сонат. Поколенческая память самого Крымова взаимодействует с коротким, но свежим опытом его молодых соратников, и этот симбиоз дает поразительно объемный эмоциональный и культурный контекст.
 
А на лермонтовского "Демона" действительно посмотрели сверху. Вернее, увидели грешную землю с высоты его полета. И как он, привычный к скепсису и нелюбви, внезапно полюбил, так и создатели спектакля постоянно меняют оптику: то саркастично взирают, но нежно и пристрастно участвуют. Ведь эти актеры на самом деле - художники, значит, творцы, непосредственно создающие мир. Они рисуют кистью на белом плацу сцены Адама, Еву и древо познания, лепят из бумаги огромные снежные шары, взрезают и рвут поверхности, взрывают их белизну дисгармоничными пятнами и тут же "очеловечиваются", играя жизнь простых смертных. Мы видим (тоже сверху, так как даже самый нижний зрительский ярус находится гораздо выше игровой площадки) волшебную проекцию полета. Мелькают цветные изображения земли, они постепенно увеличиваются, локализуются до территории Кавказа, и над древними шатровыми храмами Грузии (очень своевременная, однако, вышла аллюзия!) летит крылатый витрувианский человек Леонардо, пикирует вниз и вот уже, обняв красавицу Тамару, исчезает за горизонтом. Пластинка памяти крутится назад-вперед. Рубинштейновская ария "И будешь ты царицей ми-и-и-ра..." сменяется маминым фокстротом. Из недр белого бумажного покрытия вытягивают за длиннющую мочалку бороды писателя Льва Толстого, и он ложится умирать вдоль нарисованных рельс. Глыбу русской литературы накрывают картонным домиком (тем самым, что на станции Астахово, где скончался писатель), и помещается в него только гениальная голова, а люди, спешно нарисованные тут же, все идут и идут, толпа муравьев, прощающихся с великаном. Тут и демон будто смотрит сверху, и будто мы сами толчемся внизу. Из варварски взрезанной бумаги выглядывает лицо Гоголя, и жгут клочки бумаги в настоящем, жарком огне, и звучит стройный хорал, аккомпанирующий скорби и отчаянию другой отечественной глыбы.
 
При желании в этом пиршестве образов и ассоциаций можно выделить некую отчетливую антитезу: жизни мышья беготня, презираемая демоном, и те вершины человечьего мира, где демоническое могущество бессильно и диалог может идти на равных. Однако желания нет, ибо в самом людском мире не прерывается спор и совершаются прорывы как в высшие сферы, так и в мрачные бездны. Летит смешная ракета, лают в ней собаки Белка и Стрелка, дуэт оборачивается хором лагерных псов. И люди в ушанках, сгрудившиеся у снежной бабы, задирают головы к небесам. В большом бумажном коме снега, как в тугих пеленках, торчит голова младенца, и этот плачущий капризный центр мира окружен взрослыми, погрязшими в (тщетных или нет, кто знает?) хлопотах о чаде.
 
Воображение и память долетают вновь до места действия лермонтовской поэмы, где старый Гудал созвал гостей на свадьбу своей дочери Тамары. Как на полотнах Пиросмани, распластался на полу длинный стол с яствами, и гости эпохи сталинизма, представленные френчами и пиджаками, гуляют, не ведая трагедий. А между них - свой демон с окулярами и сладкой улыбкой незабвенного Лаврентия Павловича пускается в пляс. Возникают два вполне шагаловских образа мужчины и женщины, одежды которых, покинутые только что человеческими телами, тянутся и тянутся ввысь, вырастая до невероятных размеров. И звучит божественный грузинский хор, древняя многоголосная величальная песня - из тех, которые слагались на вершинах, недоступных суете.
 
Дмитрий Крымов и его питомцы, читая лермонтовскую поэму, сочиняют свою поэзию, притом недюжинной силы. Этот спектакль, как хорошие стихи, не разъять на отдельные темы, смыслы и образы. Здесь память знания соединилась с памятью чувств. Здесь равно важны фрески старых храмов и фильмы Норштейна, предпочтения, завещанные отцом и матерью, и собственные взаимоотношения с собственной жизнью, великая литература и упражнение талантливого ученика.
 
Такой откровенно авторский театр, оперирующий сложными ассоциациями, может быть не менее современным, чем хулиганское, радикальное высказывание. Можно ведь и не направлять свою энергию на разрушение норм и стереотипов, но иметь при этом энергию собственного отношения к прошлому и настоящему. "Территория" современного театрального искусства от присутствия на ней крымовского спектакля выглядит и шире, и разнообразнее по ландшафту.
 
Наталия Каминская, газета «Культура» , 26.10.2006

Спектакли

Демон. Вид сверху 2006, Школа Драматического Искусства
Братья и сестры. Валерия Новодворская, 2006
Тихий Демон пролетел. Марина Давыдова, 19.10.2006

© 2015. «Лаборатория Дмитрия Крымова». Все права защищены.
Создание сайта — ICO