Отражай время так, как его понимаешь. Илья Панин

2017, Культтриггер
14 сентября в «Школе драматического искусства» состоится премьера спектакля «Безприданница»
 
Это совместный проект театра и продюсера Леонида Робермана, а поставит спектакль художник, театральный режиссер и худрук собственной театральной Лаборатории Дмитрий Крымов. Журналист Культтриггера Илья Панин поговорил с режиссером о русской комедии дель арте, ситуации с Алексеем Малобродским и спектаклем «Сон в летнюю ночь», а также о финансировании театров и архаических традициях
 
Островский — русская комедия дель арте
 
Илья Панин: В сентябре вы представите новый спектакль — «Безприданница». Сразу вопрос: почему через букву «з»?
 
Дмитрий Крымов: Так писали раньше. Мне кажется, так звучит лучше, как-то жестче.
 
И. П.: В описании спектакля говорится, что будет «почти сюрреалистическое прочтение пьесы». Что это?
 
Д. К.: Бесприданница с рыбьим хвостом… Это не я писал, поэтому боюсь отвечать за чужие слова. Наша жизнь вообще сюрреалистическая, как мы видим на примере ситуации с Серебренниковым, Малобродским, Итиным. Островский, Салтыков-Щедрин и Сухово-Кобылин писали об этом. Если присмотреться к Островскому, то он не такой мирный — это же его фраза: «Бедность не порок, но нищета — порок». Все это в искрометной театральной форме, почти лубок, почти комедия дель арте. Какие-то купцы, мамаши, тетушки, невесты, молодые люди. Островский — это русская комедия дель арте. Поэтому и буква «з», жестко: удавят за копейку все эти купцы.
 
И. П.: Кто, на ваш взгляд, Лариса в пьесе: она — жертва? Или сама — игрок?
 
Д. К.: Она — русская Кармен, которая хочет любить и быть самостоятельной в том обществе и в то время, когда это абсолютно невозможно сделать без денег, а у нее их нет. Она — наивная дура, желающая счастья и любви. Конечно, она — жертва, хотя и игрок — тоже. Но игрок с маленькими деньгами — это не игрок. Я вообще воспринимаю эту пьесу и хочу ее сделать как мужскую игру. Довольно циничную, где на кону — эта симпатичная женщина, которую все просто разыгрывают. Такое мужское развлечение, где ставка очень простая — быть первым среди своих. Это совершенно уголовный мир, где нужно быть первым, и не дать другим смеяться над собой. И среди них — одна женщина, которая имеет глупость любить.
 
И. П.: Любить — это глупость?
 
Д. К.: В этом обществе — конечно. Это делает тебя слабым и нежизнеспособным, потому что тебя сразу используют. Я не про толстовскую среду говорю, а про ту, о которой Островский написал. Эти купцы — наши люди. Как только это поймешь, сразу вся острота вылезает с неимоверно страшной силой. Это про нас, чтобы каждый смотрел и узнавал. Стоит на улицу посмотреть (выглядывает в окно). Чем не маски стоят? Все какие-то трагикомические персонажи. Но в этом спектакле мы меньше грима используем, чем в «О-й. Поздняя любовь». Я хотел, чтобы все внутри горело, а не снаружи.
 
И. П.: Вокруг нас вообще все — фарс?
 
Д. К.: Иногда больше, иногда меньше, но сейчас сильно похоже на то.
 
И. П.: И как в нем жить?
 
Д. К.: Если ты художник, то надо отражать свое время, как его понимаешь. Если бизнесмен — своим делом заниматься, если кочегар — подкидывай уголь. Только узнай, куда поезд идет, может не туда, куда тебе нужно. Художник всегда занимается одним и тем же — выражает себя в том времени, в котором живет. Это его маленькое дело, но для этого надо понять время, себя и способы выражения. Если три эти вещи поймешь — дело сделаешь. Вот монахи писали летописи. Зачем они это делали? Кому писали? Не современникам же. Так и художник что-то делает, чтобы отразить свое время. Потом найдут как комара в камне, какой-то вывод сделают: была жизнь даже в каменном веке, комары летали.
 
Раньше никогда не задумывался: хватит денег или нет
 
И. П.: Почему «Школа драматического искусства» решила делать копродукцию вместе с продюсером Леонидом Роберманом?
 
Д. К.: Причина простая — в театре денег нет (усмехается).
 
И. П.: Сокращают финансирование?
 
Д. К.: Конечно. Мне не много нужно [денег]. Я раньше никогда не задумывался: хватит или не хватит? И сейчас тоже не задумался, не сильно превысил свою обычную норму — набор трат — которую делаю каждый раз по ощущениям. Но оказалось, что это сильно больше, чем наши теперешние возможности, они очень похудели.
 
И. П.: В копродукции удобнее работать?
 
Д. К.: Я бы ответил на этот вопрос попозже. Пока — очень хорошо. Пока есть люди, которые кровно заинтересованы, они тратят свои деньги, не государственные, вовремя делают то, что нужно. Потом начнется прокат, мы будем должны куда-то ездить на гастроли — это часть наших обязательств.
 
И. П.: Почему решили обратиться к Роберману? Его агентство «Арт-партнер XXI» известно антрепризами, а не репертуарными спектаклями…
 
Д. К.: Это он ко мне обратился. Мы много раз говорили о том, что хотим сделать что-то совместно, но у меня до этого не доходили руки. А дружим мы давно. Поэтому очередное его обращение — по поводу совместности — привело к тому, что наша работа в театре стала совместной. Но это будет не антреприза, на этот спектакль брошены все силы театра «Школа драматического искусства» и моей Лаборатории. Когда хватает денег, мне не важно, откуда они приходят. Когда их нет — иди-свищи. Роберман так замечательно объявился, а куда в следующий раз пойдешь? У меня нет знакомых, которые бы давали деньги. И что я буду делать после «Безприданницы» — не знаю.
 
И. П.: Насколько несовершенна существующая сейчас модель финансирования театров? Она требует срочной реконструкции?
 
Д. К.: Когда мало денег, или их просто нет, про срочную реконструкцию говорить не приходится. Кроме того, насколько я знаю, деньги очень трудно получить и потратить. Потому что это не живые, которые тебе в конверте дают, а бумажные. Нужно заполнить тысячу бумаг, провести какие-то конкурсы и всякие глупые истории, на мой взгляд. Если бы вы знали, сколько даже я подписываю бумаг, сколько лесов надо вырубить, чтобы просто напечатать все эти бланки! Чтобы приглашенный актер получил за выход какие-то довольно маленькие деньги. Это все бумаги, бумаги, бумаги, все их подписывают, заполняют, подписывают. Круговерть Сухово-Кобылина.
 
И. П.: А частно-государственное партнерство, как с вашим спектаклем, не может быть менее прозрачной схемой для государства? Не боитесь, что ваш спектакль признают несуществующим, как сейчас вышло со «Сном в летнюю ночь» Кирилла Серебренникова?
 
Д. К.: Я в этом ничего не понимаю. То, что признали существующий спектакль несуществующим, и сказали, что рецензии не являются доказательством его существования — открывает полный идиотизм участников этого дела. Ничего больше. Так можно признать, что мы сейчас не сидим за одним столом.
 
Все это выглядит ужасно плохо сшитым кафтаном
 
И. П.: Что вы вообще думаете про дикую историю с Юрием Итиным, Алексеем Малобродским, Ниной Масляевой?
 
Д. К.: Не знаю подробности дела и реальности. Я знаю, что спектакль был. Помню, когда он выходил, и все о нем говорили. И дело даже не в спектакле, а в обращении с людьми. Когда почему-то кого-то хватают за шиворот и сажают в тюрьму — не за убийство, не когда нужно изолировать от общества. Все это пахнет каким-то бессмысленно жестоким самодурством. И как бороться с этим, я не знаю.
 
И. П.: Вы не думаете, что это может быть наездом на культуру, сигналом культурному сообществу, что нужно быть тихим и лояльным? Кирилл Серебренников, все же, фигура символическая.
 
Д. К.: Но наехали на Малобродского, Итина и бухгалтера. Почему нужно наезжать на этих трех людей? Я понимаю, что Серебренников — фигура показательная. Но сейчас, насколько я знаю, с него сняты обвинения, а эти бедные люди сидят. Может быть, отдуваются за неудавшийся наезд на культуру. Все это выглядит ужасно плохо сшитым кафтаном.
 
И. П.: Что может сделать театральное сообщество, чтобы помочь им?
 
Д. К.: Это личный выбор каждого. Сожалею, что ко мне не обратились, когда подписывали письма в поддержку Серебренникова, я бы, конечно, подписал. Когда арестовали Малобродского, мне позвонили, и я подписал поручительство, чтобы его выпустили. Но на нас наплевали — на всех, а его держат в тюрьме.
 
В театр приходят за удивлением, а это дорого

И. П.: Давайте еще немного поговорим про деньги. Было бы лучше для театра, если бы его финансировало не государство, а частный бизнес, продюсеры?
 
Д. К.: Должно быть и так, и так. Если посмотреть, как происходит в Америке, то там деньги — это первое дело. Придумывается проект, на него набирают деньги, потом уже все входят в комнату и зажигают свет, потому что проект стоит денег, и их где-то надо взять. Нет базового государственного финансирования. Быстрые сроки, надо сразу отработать затраты. Поэтому американский театр — это нечто аутсайдерское по сравнению с кино, живописью, скульптурой, архитектурой. Здесь тоже можно дойти до этого. Будем как Америка, с плохим театром.
 
И. П.: Может быть, не нужно столько театров в той же Москве? Какие-то совсем неинтересные и не пользующиеся популярностью — закрыть и поделить средства между другими?
 
Д. К: Отнять у одних и поделить между остальными — мы уже столько раз проходили. Это к добру не приводит. Нужно вообще давать [деньги] большему количеству людей и театрам. Это настолько мизерные средства по сравнению с военной промышленностью или с мощением дороги, которое по всей Москве происходит. А критерии должна устанавливать публика — если она ходит, значит, там что-то есть. Если туда не ходят — надо посмотреть, может быть, там делается что-то удивительное-завтрашнее. А кто это будет определять? Критики? Тогда надо, чтобы умные критики, которые еще у нас есть, определили, стоящее это или нет. Но только умные, доброжелательные, а не те, которые все рубят под приказ. Это очень тонкое дело. Я не припоминаю, чтобы закрывался театр, потому что туда переставали ходить, и был общественный разговор на эту тему, чтобы это было для добра, а не в отместку.
 
И. П: Снижение финансирования, которое происходит сейчас, драматично? К чему оно может привести?
 
Д. К.: Очень драматично. В театр люди приходят по-прежнему и за удивлением. А сейчас удивлять все труднее, потому что нажми кнопку на компьютере — и удивишься так, что мало не покажется. Удивление требует денег. Вот удивительно легкий, прелестный спектакль Филиппа Жанти: то море, то проекция, то куклы, и наклон пола все время меняется. Такая легкость и необязательность. Знакомые французские актеры позвали меня на сцену, чтобы показать декорации, и что вы думаете? Это тонны металла, тонны, это такая конструкция, господи боже мой! Они привезли какой-то огромный трейлер с прицепом из Франции, устанавливали несколько дней. Легкость, поэтичность и удивление, которое нам всем дарят, выполнены с огромной конструкторской работой, сделанной в металле. Один раз можно удивить за три копейки, но второй раз — уже трудно, а третий — вообще…
 
И. П.: Можно удивлять текстом или необычным подходом.
 
Д. К.: В одном театре, предположим, можно, там хитрецы все из бумаги делают. Еще в одном все сделали из бананов, в следующем — из банановых коробок, в третьем — из банановых шкурок. А дальше? У каждого в кармане есть чудесный телефон с обгрызенным яблочком. И надо же понимать, что даже если люди хотят старого, то у них уже это чудо в кармане есть. Театр — это разговор с современниками, с людьми с современными мозгами.
 
И. П.: При этом есть запрос на архаичную театральную форму, устаревший язык. Хотя уже все адаптировались к новым способам получения информации.
 
Д. К.: Парадоксальное качество этой страны.
 
И. П.: Именно этой?
 
Д. К.: Да. Я не беру африканские страны, может быть, там еще более простые запросы. Но здесь то, что является искусством современным, до очень недавнего времени было чем-то диковинным, как ананасы. Пока Чеховский фестиваль не начал привозить всякие чудеса.
 
У нас вопрос натурализма в крови
 
И. П.: Как вы объясняете, почему в России до сих пор очень востребованы «классические» постановки в нафталиновом театре?
 
Д. К.: У нас довольно дремучая страна в смысле искусства, где очень сильны архаические традиции, которые на девять десятых — выхолощенные, но осталась какая-то форма. Борьба с ними часто приобретает фанерно-декларативные свойства. Наше искусство — это следствие нашей жизни, сознания, отчасти и потребностей. Хотя требуют люди всегда одно и то же — что-нибудь знакомое. У нас это — знакомое.
 
И. П.: Проще считывать, воспринимать.
 
Д. К.: Конечно. Потом, нет привычки что-то ремонтировать и иначе представлять. На Западе придите в музей — там всегда масса маленьких детей на полу перерисовывает картины современных художников. Они с детства приучаются, что Шагал — это прекрасно. Когда у нас давно была выставка Шагала на Кузнецком мосту, я тогда еще учился, стоял мужчина и пытал меня: «Почему у художника семь пальцев? Так же не бывает!». У нас вопрос натурализма в крови.
 
И. П.: Вы следите за современной драматургией?
 
Д. К.: Совсем не знаком. Одно время, по долгу обязательств, был членом жюри конкурса, где рассматривались современные пьесы — довольно много читал, а сейчас перестал. Читаю только, когда студенты что-то делают во время семестров современной драматургии. Иногда мы делаем что-то сами, какие-то свои фантазии. Наверное, можно это назвать современной драматургией, потому что она сделана сейчас. Но это для себя. Она совсем [от меня] далеко. Хотя очень бы хотел прочитать что-то современное, чтобы мне понравилось. Как и увидеть современную картину, написанную маслом на холсте. Но уже почти отчаялся увидеть. Есть хорошие, но не могу пока найти какой-то перспективы. Западную драматургию я не знаю, потому что не так свободно читаю по-английски, а с русской, наверное, мне не везло. Но, теоретически, я допускаю возникновение какого-то драматургического материала сейчас: может быть, именно русского, который бы сказал мне: «О, вот оно»! С живописью — не думаю.
 
И. П.: Почему такие проблемы с современной живописью?
 
Д. К.: Мои вкусы остановились на каком-то этапе. И то, что происходит после, мне кажется вращением и перерабатыванием одного и того же. Недавно я разговаривал с другом, который знает мировую живопись, он мне показывал в интернете картины современные. Это очень хорошие картины. Я бы остановился посмотреть на них, проходя по выставке. Может быть, это неправильно звучит и грубо, но все равно что-то в этом есть вчерашнее. Чистая живопись отошла для меня на запасные пути. Мне было бы очень интересно понять, что я не прав. В хорошем театре, который я вижу иногда, редко, есть «сегодня». Если театр как искусство может что-то с чем-то соединить, то будет «сегодня».
 
И. П.: Вы говорите, что есть «театр сегодня», а может сейчас возникнуть «театр завтра»?
 
Д. К.: Конечно может, но примеров не приведу.
 
И. П.: Можете тогда привести примеры «театра сегодня»?
 
Д. К.: Недавно посмотрел в интернете — есть греческий режиссер Димитрис Папаиоанну. Это замечательное зрелище, не знаю, насколько завтрашнее, но уж точно не вчерашнее. Оно находится на пике удивления, гармонии, философии, красоты, мысли, чувства. Еще Робер Лепаж, конечно. Очень хороший спектакль, который сейчас приезжал в Москву на Чеховский фестиваль, я его видел в Нью-Йорке. Еще Филипп Жанти, мне очень понравился спектакль, который он привез на Чеховский фестиваль.
 
И. П.: Только художник влияет на то, что искусство не вчерашнее, а сегодняшнее, или что-то в воздухе и вокруг нас тоже есть?
 
Д. К.: Всегда только художник. Иногда интерес перемещается в другой вид искусства. Сейчас из живописи явно ушел интерес, хотя люди продолжают ей заниматься, покупать, коллекционировать, проходят выставки и ярмарки. Может быть, мне так кажется, потому что я оттуда ушел и увлекся театром. Бывают неблагоприятные ситуации для того или иного вида искусства. Но для театра сейчас очень благоприятное время. Я имею в виду не финансы, не цензуру и политические вещи, а то, что именно через театр может быть что-то выражено. Но все равно это дело индивидуальности. Время само по себе ничего не сделает. Если огня в плите нет, то суп не сваришь, если есть — кто-то должен варить. И вы будете говорить, вкусно или нет.
 
Фото:
Работа над спектаклем «Безприданница». Фото Н. Чебан
«О-й. Поздняя любовь». Фото Н. Чебан
«Русский блюз. Поход за грибами» Фото Н. Чебан
«Оноре де Бальзак. Заметки о Бердичеве». Фото Н. Чебан
«Последнее свидание в Венеции». Фото Н. Чебан
Дмитрий Крымов. Фото Н. Чебан
 
Culttigger.ru Илья Панин 11 июля 2017

 

Фото, Видео, Аудио

Фотогалерея

Спектакли

Безприданница 2017, Театр "Школа драматического искусства"

Лица

История

Александр Филиппенко. Анастасия Казьмина.
Дмитрий Крымов: "Красота может спасти душу человека". Ольга СМЕТАНСКАЯ

© 2015. «Лаборатория Дмитрия Крымова». Все права защищены.
Создание сайта — ICO