Наши с Немировичем цели совпадают. Мария Михайлова

2011, Новые известия
С того момента как театральный художник Дмитрий Крымов впервые поставил спектакль со своими студентами-художниками из РАТИ, прошло не так много времени, но теперь каждая его работа становится ярким событием российской театральной жизни. О своей работе над спектаклем по Бунину, о том, почему в его постановках участвуют не только актеры и студенты, но и преподаватели, и о том, в чем главная задача режиссера, Дмитрий КРЫМОВ рассказал корреспонденту «Новых Известий».
 
– Дмитрий, сейчас многие педагоги РАТИ высказывают свое беспокойство в связи с законом «Об образовании». Вы считаете, существует реальная опасность, что академия может лишиться своего статуса? 
 
– Наверное, это реально, если столько нормальных людей напуганы очередными нововведениями. 
 
– Что вы думаете о возможном переходе театров на самоокупаемость? Как это может сказаться на «Школе драматического искусства»?
 
– При нашем количестве мест в зале, конечно, это очень серьезная проблема. Мы на самоокупаемости не можем. На самоокупаемости могут быть, наверное, огромные залы, и то с определенным качеством спектаклей. Это надо под публику подстроиться. Либо ты ловишь ее интересы и рассказываешь то, что она хочет. Или ты рассказываешь ей что-то свое в надежде быть понятым. В общем-то как художник и должен поступать в любой области, чем бы он ни занимался. А если этого не будет, то будет иллюзия дерева, но, по-моему, листочки станут фанерными: хотя и зеленые на вид, они перестанут шевелиться от ветра. 
 
– Вы в постановках объединяете свою театральную лабораторию со своими нынешними студентами?
 
– Да, все время, и не только со студентами. Сейчас, например, в спектакле по Бунину играет не только наша с Женей Каменьковичем студентка Маша Смольникова, но и Валера Гаркалин. Он вообще их учитель. Все время хочется что-то добавить. Ну, чтоб не заклиниваться в одной компании, а то можно так наскучить и себе, и другим. 
 
– Как давно вы задумали свой спектакль по Бунину?
 
– Года два назад. Я помню, мы ездили с «Коровой» на гастроли в Питер и там уже его обсуждали с художницей Машей Трегубовой. Были всякие опасения, но что-то мерещилось как результат… Какая-то эмоция, необычная для постановки Бунина.
 
– У вас всегда во всех работах как результат – именно эмоция? 
 
– Да. Ведь из-за чего-то берешь ту или иную тему. Здесь хотелось чего-то такого… Даже не знаю, как определить. Тема – любовь. «Темные аллеи» – любовный цикл Бунина, который – полу Лолита, полу Чехов. То ли недосказано, то ли пересказано. Всегда такое ощущение, что это что-то почти запрещенное, тем более тогда вообще так не писали. Это же до Лолиты было написано. А все какие-то нимфетки сплошные. Но на самом деле так грустно и так страшно… Потому что все они летят куда-то, на какой-то огонек как мотыльки и все гибнут или сильно опаляются и потом не понимают, что с ними произошло. Сидят в недоумении через двадцать лет, если выжили, и думают: «Что это было?»
 
– А если придут зрители, которые не читали…
 
– Если придут те, которые не любили никогда в жизни – они не поймут, о чем спектакль. 
 
– Значит, не обязательно читать Бунина, прежде чем идти на спектакль «Катя, Соня, Поля, Галя, Вера, Оля, Таня…»?
 
– Это совершенно не важно. Мы же не рассказываем его рассказы, а пытаемся создать какую-то свою театральную реальность. Мы взяли семь рассказов Бунина, а сделали как бы его восьмой рассказ. Хотя у него есть подобная вещь – рассказ «Ида». В нем несколько мужчин собираются за завтраком, разговаривают. И один из них вдруг вспоминает историю, которая на первый взгляд может вызывать только недоумение, но эта история его ввела в такое сильное чувство, что завтрак у них переходит в обед, обед – в ужин. Потом они напиваются, едут куда-то кататься, чтобы это воспоминание то ли выветрить, то ли подтвердить… Герой вспоминает женщину, которая была знакомой его жены и часто приходила к ним, но он никогда не думал, что она была в него влюблена. А через много лет они случайно встретились на станции. Она уже была замужем, и вдруг она призналась ему в своей любви. Была зима, она его взяла под руку и стала с ним ходить по платформе и вдруг сказала: «Знали ли вы и знаете ли вы теперь, что я любила вас целых пять лет и люблю до сих пор?» И смотрит на него, а он совершенно в оторопи, потому что вдруг увидел, что она прекрасна и подумал, как же он не сообразил этого раньше, и что было бы, если б он сообразил… Вот, собственно и все, что произошло. Было какое-то событие, хотя его даже и не было. А уж когда бывает, то вообще клочья летят. У Бунина такой страшный взгляд на все это, как на что-то очень сильное, притягательное, но редко когда приносящее счастье – в смысле мир и покой.
 
– Когда я читала «Темные аллеи», мне показалось странным, что они написаны языком пушкинской прозы, хотя некоторые рассказы датированы тридцатыми годами ХХ века, когда кажется, так никто уже не писал…
 
– Он же пишет воспоминания об этом чувстве. У нас в спектакле есть персонаж – гид по музею, который в бунинском зале читает детям лекцию. Текст я взял из какого-то предисловия к учебнику, но там написана правда: Бунин писал о стране, где он уже не был огромное количество лет и не будет никогда. И страны уже этой нет. И чувств уже этих нет. Это абсолютно погружение в себя, собственную память и душу. В сказку. Но это – жестокая сказка. Или жестокая правда… А язык (Бунин, кстати, другим языком и не писал) в данном случае подтверждает: даже когда мир изменился – в этой теме ничего не меняется. 
 
– Вам не кажется, что художник – ваша изначальная профессия – более конкретна, чем театральная режиссура? Почему вам захотелось перейти в более, скажем так, эфемерную область?
 
– Результат труда хороших художников бывает очень эфемерным. Ну какой Модильяни конкретный человек? Кто эти женщины? Что они думают? Какие чувства у нас вызывают? Каким стилем они написаны? Какой мазок на его картинах? Какой-то невесомый… И почему не забывается это сложное чувство, которое вызывается в нас, когда мы смотрим на его картины? Пытаться достигнуть в театре этого букета – очень трудно и очень заманчиво. Вообще, и театр может быть грубый и понятный, и живопись может быть грубая и понятная. Вот мы после сегодняшней репетиции с актерами разговаривали, что хорошо бы эту вещь сделать не дидактично, чтобы не подумали: «Мужчины – сволочи», или «Женщины – прекрасны», или «Любовь – ужасна», или «Любовь – прекрасна». Потому что это – сложное чувство. Тут есть и то, и другое, и третье. Передать это трудно как в живописи, так и в театре. Живопись – это то, что ты делаешь сам, а тут делают многие люди. Иногда помогая тебе, иногда мешая…
 
– А чаще?
 
– Чаще – помогая. Но это сложный вопрос контроля за желаниями разных людей, чтобы не упустить свое. Конечно, в этом смысле в театре труднее, чем в живописи. Хотя труднее, чем в живописи вообще не может быть ничего. Потому что там ты один, и этим все сказано. И мера ответственности, и мера риска, и мера ненужности того, что ты делаешь… В театре есть иллюзия, что ты кому-то нужен. Ну хотя бы дирекции театра, которая запланировала твой спектакль. Или актеру, который хочет выйти в твоем спектакле, хорошо сыграть. Или какой-то части публики, которой, может быть, нравится то, что ты делаешь. Хотя об этом я говорю с осторожностью. Но театр – это какое-то производство. А картина – это просто ты на свой страх и риск тратишь свое собственное время и деньги. Без гарантий и какой-то отдачи. Ты рискуешь выбрать сюжет, манеру, размер холста и показать это кому-то. И если это пройдет незамеченным, то все твои затраты полетят к чертовой матери. А в театре столько же процентов плохого, как и в живописи – не меньше и не больше. Но есть иллюзии. Есть иллюзия некой всеобщности, которая помогает быть на плаву. Одним словом, режиссер – немножко более веселая профессия.
 
– Вы знаете у нас или за рубежом какие-нибудь театры похожие на ваш, близкие по стилистике?
 
– Я очень мало видел на Западе, а здесь я видел, наверное, много. Но то, что я не видел ничего похожего, не значит, что этого нет. Очень забавно было бы встретить кого-то, кто делает что-то похожее. Но это, наверное, толкнуло бы меня измениться. А то так можно найти пять копеек и думать, что у тебя Центробанк, а на самом деле – это всего лишь пять копеек. Встретив человека тоже с пятью копейками, ты подумаешь, что надо искать дальше…
 
– У вас есть свои теоретики? Кто-нибудь пишет про ваш театр?
 
– Писал замечательный человек – Виктор Березкин. Он, к сожалению, умер этим летом. Он был теоретиком театра художника. Он написал книжки про Кантора, Уилсона. У него есть книжки про чешский и польский театр художника, где удивительные люди работали – целая плеяда. И последняя книжка, которую он успел закончить, – про наш театр. Она осталась в рукописи.
 
– В прошлом интервью вы говорили, что иногда открываете книги отца (Анатолия Эфроса. – «НИ») и находите там ответы на вопросы, которые вас волнуют. На какой вопрос вы в последнее время ищете ответ?
 
– Знаете, недавно как раз открыл его книжку, полистал-полистал, но на этот раз ответа не нашел. Отложил. Зато открыл Немировича и нашел на первой же странице. У него замечательные слова есть: возбуждать в зрителе любопытство от самого театра, от языка театра – есть профессия режиссера, вызывать в зрителях театральное возбуждение – есть задача режиссера. Я подумал: «Ну, значит, наши с Немировичем цели совпадают...»
 
Мария Михайлова, Новые известия, 10.02.2011

Спектакли

Катя, Соня, Поля, Галя, Вера, Оля, Таня... 2011, Школа драматического искусства

Лица

История

Дмитрий Крымов «Игра выше правил». Катерина Антонова
Михаил Барышников сыграл генерала-эмигранта. Алла Шевелёва

© 2015. «Лаборатория Дмитрия Крымова». Все права защищены.
Создание сайта — ICO