Чехов дель арте вразнос. Елена Дьякова, 09.10.2013

2013, Независимая газета

Чехов дель арте вразнос

Какие там «Три сестры»: Крымов и К° не ищут легких путей! Спектакль «Три сестры» «Лаборатория» уже ставила. Притом — ставила по пьесе «Король Лир». А уж по пьесе «Три сестры» они теперь сделали спектакль «Оноре де Бальзак. Записки о Бердичеве».
 
Кстати, фраза «Бальзак венчался в Бердичеве» в чеховской пьесе есть: ее вычитал в газете, в разделе «Смесь», доктор Чебутыкин. Классик и вправду венчался в Бердичеве — в марте 1850 года, с графиней Эвелиной Ганской (имение невесты было неподалеку). Но столь беспардонное обхождение с классикой уже сулит залу что-то вроде «Тарарабумбии» Крымова и К°, где нелепые куклы сестер Прозоровых брели на ходулях, роняя в партер «И вы из Москвы?»; где кентавры из деревянных дачных веранд и трамвайных вагонов везли персонажей «Чайки», Аркадина скакала девочкой через прыгалку, а загипсованный Треплев ехал за ней в инвалидной коляске, заходясь лепетом и плачем «Мама! Мама! Мама!»; где вместе с артиллерийской бригадой из города убывали штатские в потрепанных пальто 1920 года, а Чехова хоронили делегации союза советских писателей, рыболовов и водолазов.
 
И казалось: правильно, что здесь из одной строки делают фантасмагорическую сцену, взбивают пену этюда из двух-трех слов. Будь с такой образной щедростью, с таким юродивым избытком метафор поставлена целая чеховская пьеса — зал бы ее не выдержал.
 
…Ну-с: три года спустя та же «Лаборатория Дмитрия Крымова» взялась и за пьесу.
 
Перед премьерой, за кулисами театра «Школа драматического искусства» разговаривали именно с «Лабораторией». В неполном составе. Были: режиссер Дмитрий Крымов, композитор Кузьма Бодров, Наташа (Наталья Горчакова), Ирина (Кристина Пивнева), Кулыгин (Аркадий Кириченко), Вершинин (Михаил Уманец), Андрей Прозоров (Максим Маминов), Тузенбах (Вадим Дубровин).
 
Не было: сценографа спектакля Веры Мартыновой, Маши (Мария Смольникова — в «бунинском» спектакле Крымова она лучше, чем в фильме «Сталинград»), Чебутыкина (Александр Ануров). Не было Ольги и Соленого, Шарлотты (она же Марлен Дитрих), забредшей в эти «Три сестры» из другой пьесы. Не было ключевых персонажей спектакля: Рыжего Петуха и Третьей Руки Соленого (ее играет кукольник Виктор Платонов).
 
…Но на премьере, естественно, будут все. Премьера — сегодня.
 
Дьякова: Что вы — вы все! — сделали с семьей Прозоровых?
 
К р ы м о в: Да мы их всех очень любим! Но нам интересно: а что они в другой комнате делают? Что они делают в той комнате, где у них за чаем Чехов сидит, — все давно знают наизусть. Как стихи. А стихам, между прочим, жить на свете непросто. Все знают «Я помню чудное мгновенье…» — оттого строки замылены, избиты, их невозможно прочесть так, как автор написал.
 
А вот что сказал Пушкин Анне Керн в другой комнате?
 
К у л ы г и н: Говорят — не в комнате, а в еловой аллее.
 
К р ы м о в: Говорят — на сундуке в коридоре. Не важно! Пушкин — наше везде.
 
Так вот: это и интересовало. Какой-то треп вокруг, из которого вырастают те же смыслы. Как Ирина спорит с Андреем? Как Маша говорит с Ольгой?
 
И да, надо же уточнить: у нас в пьесе нет чеховского текста.
 
Д ь я к о в а: Это важное уточнение. А чей же есть?
 
К р ы м о в: Да мы сами… Так, превратившись в Андрея, Ирину, Чебутыкина, Тузенбаха, что-то бормочем. Начинаем ругаться из-за тапочек: твои? Нет, мои! Литературно у нас хуже, конечно.
 
А театрально — может, что-то и есть.
 
Н а т а ш а: У нас название оправдывает ход. Не «Три сестры», а «Оноре де Бальзак. Записки о Бердичеве». И эта семья — не только чеховская, там много чего из мировой литературы сбрелось… Да мы и играем этот спектакль в декорациях другого спектакля. Нашего же «Сна в летнюю ночь».
 
К р ы м о в: Наташа, ну ты секрет открываешь!
 
Н а т а ш а: Та же компания бродячих актеров. Отыграли «Сон в летнюю ночь»… Усталые клоуны собрались возле сцены. Но энергетика еще осталась — и такая сумасшедшая, что они играют странное действо: то ли по Чехову, то ли о собственных отношениях, о своей театральной истории — и это дает жгучую смесь. Очень гротескную.
 
К р ы м о в: Завязка такая: Бальзак венчался в Бердичеве. Это есть в «Трех сестрах»: Чебутыкин в газете прочитал. И вот — Бальзаку представили такую провинциальную семью. Сначала они ему казались уродливыми, сумасшедшими, жалкими. Со всеми их чеховскими комплексами, со стремлением куда-то уехать: потому что здесь им не нравится! Или им кажется, что не нравится… Бальзак был шокирован. А потом очень их полюбил. И долго писал им письма из Франции.
 
Первая фраза — все-таки чеховская. Но наши клоуны произносят ее… м-м… жизнеутверждающе. «Отец умер год назад…» — а сейчас все хорошо. Давайте чай пить! Завяжем с грустью! Они очень хотят выбраться из-под катка своего сиротства. После года траура, после года зимы — хотят жить!
 
А на них накатывают новые беды, крушения новых иллюзий. И еще одна смерть.
 
Д ь я к о в а: Почему вы упорно зовете героев клоунами?
 
Н а т а ш а: А они у нас такие и есть! Вот Наташа: похожа на цыганку. Сумасшедшая мать. Ходит, обвешанная детьми, как тючками, вываливает грудь и кормит прямо на сцене.
 
И р и н а: Ирина — клоун Тоска, клоун Испуг, клоун Поиск. Она очень напряжена. Даже одета так: полусолдат, полубалерина. Только что с маскарада пришла — и еще не решила, кем останется.
 
К у л ы г и н: А Ольга — клоун Долг. И твердо несет впереди себя: можно жить и без любви.
 
К р ы м о в: Вообще каждый персонаж может быть назван: клоун Такой-то. Вершинин — клоун Радость. Хотя он перерублен пополам саблей. Так и ходит — с раскроенным лицом… как Чапаев прямо из боя. Тузенбах — клоун Удивление. Андрей — клоун Неуверенность. Отец очень жестко его воспитывал — и он всегда прибивался к сестрам. Он у нас Четвертая сестра. Даже визуально.
 
К у л ы г и н: Сейчас это очень модно. И мы не отстаем.
 
К р ы м о в: У нас впервые так много грима — все изменены до неузнаваемости. Лица набелены. Компания клоунов, изломанных и обугленных до гротеска. Вообще это все как на вокзале происходит: на вокзале же разные люди, не только ты со своей компанией. И Протопопов в спектакле крайне странен: он наматывает круги вокруг компании, а в дом его не пускают.
 
И вдруг выясняется, что Протопопов знает, как по-итальянски «окно»! И еще пять слов знает по-итальянски — единственный из всех! Тогда вдруг потрясенные клоуны начинают его спрашивать с большим респектом, почти как духовного отца: как мне жить? А мне как?
 
…Но на это познаний Протопопова уже не хватает — и он уходит. Такой человек-мираж: поет итальянскую арию, зовет Наташу кататься. И она с дикими извинениями убегает на полчаса, потому что с Андрюшей у них — ну ничего… Все абсолютно безнадежно.
 
Н а т а ш а: А тут — хоть глоток радости.
 
К у л ы г и н: И Соленый у нас другой… чуть не Сирано де Бержерак.
 
К р ы м о в: Но в этом безумном, несчастном сброде всем на самом-то деле так хорошо друг с другом, что из любой мелочи вырастают длинные разговоры. Это чеховский ход: люди говорят о мелочах и не могут поговорить о главном, что вот-вот определит их жизнь. Но у нас прием сгущен до абсурда, возведен в хармсовскую степень.
 
Н а т а ш а: В абсурде есть система. Взяты мелочи у Чехова — и на них развивается мотив. Сцена вырастает из слова «настойка». Или Соленый роняет мимоходом: «Руки пахнут», — а на сцене начинается безумие… Маша в пьесе цитирует: «Скучно жить на этом свете, господа!» У нас из этого произрос этюд минут на семь: история длительных отношений Маши с памятником Гоголю в городском саду. Мелочи развиты, как музыкальные темы.
 
К у л ы г и н: В пьесе Соленый дразнит барона «Цып-цып-цып» — а у нас на этом построена целая линия с участием живого рыжего петуха.
 
Б о д р о в: Собственно, нет длительных музыкальных тем — кроме нескольких прямых цитат. Например, там поет Марлен Дитрих — она же Шарлотта, она же Лили Марлен… Но я о другом.
 
Там все соткано из музыкальных звуков, которые мы иногда, может быть, даже и не воспринимаем. Постукивание ножа, например. И это была тончайшая работа — все выстроить. Шорох, треск, стук шарика для пинг-понга, реплика, пауза, реплика: все должно быть в строжайшей партитуре. Задача композитора спектакля, моя задача — ощущать паузы, мелодические моменты. Звон чашек о блюдца: в темноте он оказывается музыкой. В общем-то весь спектакль есть музыкально-ритмическая партитура, сотканная из случайных звуков.
 
К р ы м о в: Клоуны наши — уроды, конечно. Фрики. Но мы вкладывали в них обреченную нежность. Им так хорошо друг с другом, они так хотят поговорить про блюдечки, чашечки, про настойки… про что угодно… только бы ничто не нарушилось! А у них все время все рушится.
 
Раз: бригада выводится. Куда?! В Читу. Елки-палки… А тут еще этого застрелили… Надо кончать спектакль и уходить. Во тьму. Откуда пришли.
 
В е р ш и н и н: Ну — пусть они уроды. Пусть фрики. Мне эта команда больше напоминает дачный сервиз. Такой разномастный сервиз недобитков. Там блюдце уцелело, тут молочник. Все свалили вместе — зимовать в сосновом буфете. А весной вспомнили о них. Красоты прежних сервизов в этом сброде нет. Звона того нет. А чай пить приятно. Запах у него особый — точно память уцелевших чашек… скажем, о сервизе и белой скатерти. На этой памяти все настояно.
 
Д ь я к о в а: Кто разбил голубые чашки? Неумолимая реальность? (Прозоровы плохо с ней ладят.) Или фрики вашего же спектакля «Горки-10» — Владимир Ильич и Феликс Эдмундович?
 
К р ы м о в: Только что говорили: у таких, как наши, всегда все рушится. Но у меня иногда до болезненной навязчивости доходит мысль: какой хрупкой и прекрасной была человеческая порода, уничтоженная в 1917 году. Какие платья, какие шляпы, какие лица…
 
Ладно, оговорюсь: в нашем мифе они прекрасны. Какими они были — уже трудно понять.
 
Можно сказать о них: бабушки и прабабушки. А можно сказать: клоуны! Потому что даже представить себе сегодня женщину в такой шляпе — да с таким наивным прекрасным лицом! — невозможно. В метро? Ее затолкают враз. В «Лексусе»? Тоже как-то не получается. Оглянешься, скажем, в аэропорту: у-у, какие мужчины идут толпой! Какие женщины, какие чемоданы!
 
У меня действительно эти сравнения «было—стало» доходят до навязчивости.
 
…Не жильцы! Вот такая у нас программа: весь вечер на арене Клоуны-Не-Жильцы. У Валеры Гаркалина есть присказка: «Цирк сгорел, а клоуны остались». Мы — об этих клоунах.
 
О компании, по которой вот-вот ударят. И истребят.
 
Д ь я к о в а: Вы от Чехова ушли, как от дедушки ушли. В пьесе они, всё потеряв, бормочут: «Надо жить…» У вас — хоть пробуют встроиться в другую жизнь на руинах цирка?
 
Т у з е н б а х: Перед моим героем так вопрос не стоит: он умирает в конце спектакля. Весь переломанный и побитый своим постоянным желанием кому-то помочь — и его последствиями. Но если б он остался жив… Нет, не смог бы встроиться.
 
И р и н а: Мне кажется, если б они могли, — и спектакля б не было.
 
В е р ш и н и н: Но, с другой стороны: вот они встречаются в первой сцене. Через год после смерти отца. Мы говорили: возможно, так они встретятся в годовщину смерти Тузенбаха. Будут пить чай. Что бы ни случилось, они попытаются в этом жить. Если не погибнут и от разрыва сердца не умрут.
 
К р ы м о в: Как деклассированный доктор Живаго на трамвайной остановке.
 
Д ь я к о в а: Мистические прозрения, возможно, настигают трезвых людей. Чеховский дом в Ялте поставлен так, чтобы окно кабинета глядело на Ялтинский мол, на маяк Александра III. Вечером маяк фокусировал тьму в окне кабинета Чехова. Финал «Трех сестер» — как и финал «Вишневого сада» — написаны с видом на порт, из которого через неполных двадцать лет уйдут в Константинополь транспорты Врангеля. А годом позже — с мола будут сбрасывать трупы.

…Но сколько можно туда смотреть — как в Москву, в Москву?! Есть новый век. И новая раса.
 
К р ы м о в: Наша тема — последнее цветение старой. Ну, скажем, цветение ириса. Который уж так выгнул лепестки, что превратился почти в карикатуру на себя. А все-таки — глаз не отвести.
 
И Бальзак (не такой, как у Родена, конечно!) нужен для взгляда со стороны на интеллигенцию. Которой уже нет. Ну и чего страдать?! Надо работать, работать! …Фу ты: опять Чехов!
 
К у л ы г и н: Когда мы начали делать спектакль, генеральная линия была — уйти от Чехова. Вот Дмитрий Анатольевич не даст соврать: как только кто-то сбивался на классическую интонацию, он останавливал репетицию: «За-пах-ло Чеховым!»
 
А в итоге… мы все равно к нему пришли — только с другой стороны.
 
К р ы м о в: Вот как они все пытались уйти от отца, выйти из его тени, — так мы уходили от Чехова.
 
Д ь я к о в а: Вам многое удалось на пути эмансипации. Каких гусей вы дразните?
 
К р ы м о в: Да в Москве уже всех гусей задразнили! Довели гусей до полного онемения! Зачем стрелять из снайперского оружия по выжженной напалмом земле?
 
Я про гусей не думал: я думал про партитуру из скрипов-шорохов, звона чашек. Или, знаешь, про дымок над выжженным полем: он случайно затлел, встает над убитой землей, завивается. А ты вдруг понимаешь: как красиво! И какая здесь могла бы быть жизнь. …Фу ты: опять Чехов.
 
Да — когда Станиславский играл Вершинина, у зрителей возникало чувство, что это их современник: умный, влюбленный, несчастный. Видимо, это было потрясающе объемно! Я с огромным почтением к этому отношусь. Хотя Чехов тоже выстраивал свой жесткий пазл смыслов — а жизнь все равно была сложнее. И реальных Прозоровых, Протопоповых и Соленых можно было истолковать на десять ладов — и очень по-разному.
 
Но художник когда что-то берется делать, он отрезает все смыслы, — кроме того, что нужен ему.
 
О наших смыслах мы говорили. Есть и другие: да, из «Вишневого сада» забрела Шарлотта! А из «Записных книжек» — Гимназистка. Да — все клоуны, фрики, чеховские уродцы. Да, Андрей Прозоров у нас — сын Бальзака от русской женщины. И Третья Рука Соленого — отдельное действующее лицо. Чехов оброс театральными штампами, штампами чувств — мы стараемся их содрать. И вообще — это баловство! Притом как все нервны… Фу ты, чеховская цитата! «У всех такие серьезные лица!» — фу ты, опять он. Все ходят с серьезными лицами — и боятся думать чуть дальше своего умиления. Или своей злости.
 
А мы тут — балуемся, как умеем. Весь вечер у ковра.
 
Елена Дьякова, Независимая газета, 09.10.2013

Спектакли

Оноре де Бальзак. Заметки о Бердичеве 2013, Школа Драматического Искусства

Лица

История

Новый спектакль Дмитрия Крымова объединит Бальзака и "Трех сестер". Наталия Курова, 09.10.2013
Масштабные гастроли Лаборатории Дмитрия Крымова пройдут в Грузии. Наталия Курова

© 2015. «Лаборатория Дмитрия Крымова». Все права защищены.
Создание сайта — ICO